***
Век не равен судьбе, вот и вся незадача.
Я сама по себе ничего в ней не значу.
Можно кем-нибудь стать, если выйдет хоть что-то.
Можно в реку с моста или в море работы.
Незадача проста, и утопленник выплыл.
Поздно кем-нибудь стать, лучше с кем-нибудь выпить.
Но гуляю не там, и не так чтобы праздно.
По пятам – нищета, не грешно, но заразно.
Тот, кто мог бы подать, ничего мне не должен.
Мне бы девичью стать или хватку бульдожью.
Мне бы прежнюю прыть и дорогу без кочек.
Мне бы яму не рыть, а оттачивать почерк
и писать для зимы високосные речи.
Дайте снега взаймы! Наследите навстречу!
При неспешной ходьбе никуда не заносит.
Я сама по себе, я сама себе осень.
***
Сни/взойдет ли такая звезда,
чтобы с разных земных полусфер
вышли Двое, не зная куда,
бессознательно глядя поверх
небоскребов, дворцов, пирамид,
падких башен, меняющих крен,
отвоеванных храмовых плит,
показательно плачущих стен,
минаретов, надкушенных лун,
колоколен своих и чужих,
и, презрев придорожный валун
с указателем шанса на жизнь,
с двух сторон подошли бы к черте,
к месту встречи Ушедших Навек.
Эти Двое, давно уж не те –
Он, утративший свой оберег,
и Она, утомленная сном,
нареченная именем рек,
обреченно сошлись бы в одном
окончательном пункте потерь,
там, где дым возвращается в дом,
где вино согревается льдом,
и висит паучок в пустоте…
Там скрывается ласковый зверь
от неласковых взглядов и рук,
несудьба обрывается вдруг,
и сама открывается дверь –
только раз
только здесь и теперь…
я пишу
ты читай и не верь
Зимняя колыбельная
Не берегла бы срезанную косу,
а вдела бы в иголку золотую
упавший волос и опять зашила
залатанную память, а пока
ты засыпаешь, мой уставший голос
тебе другую память наколдует,
где в мир теней магнолий и самшита
тебя влечет прозрачная рука.
Я — соль любви, кристаллик на ладони,
семь капель света на плече сильфиды.
Усни, волна, листая сонник ветра!
Ступая в след от девичьей ступни,
она уйдет в подмирное бездонье,
чужая память, ну а горький выдох
плодами зла отягощенной ветви
я отведу. Не ведая, усни!
Ты будешь длить неведенье и верить,
и мы проснемся в юности у моря,
там изнемог уже нагретый камень,
такой удобный камень для двоих.
Его слегка покачивает берег,
и приукра… окрашивают зори,
а он плывет, оглаженный веками,
из моря в сны февральские твои.
Здесь Тайна тайн – несбывчивое пламя,
росинкой млечной землю опоив,
обожествит ночное небо… и
меня твоими вышепчет губами.
Сотворившему свет
Синекрылых стрекоз,
длинноногих кувшинок,
осиянных рекой
и рекой одержимых,
заколдованных нас
в мимолетье покоя
невесомого сна
и небесного зноя,
в мире, что двуедин
и в единстве несметен,
не буди, не введи
в искушенье бессмертьем.
дЛИСь
Длись везенье позднее
сердца вестник
лис весенний к осени
лапки свесил
медленные мысли
мед и масло
золотинка лисья
в волосах погасла
нас с тобой связала
солнечная спица
в роскошь сеновала
мягко провалиться…
чья-то тень сновала
близко-близко
разве это мало?
волосинка лисья –
сладкое заклятье
надвое делиться
слышишь – осень гладит
ласкового лиса
Черно-Белое ОНО
<Черное>
Так подведут и скажут: это край –
давай-ка вой, цепляйся и грызи,
загнись и сгинь, барахтаясь в грязи.
Тут не украсть – страшнее, чем украсть.
Душе темно от черного огня,
растут орлы у вдовых голубиц.
Не воскрешай убитого меня,
коль не убить – страшнее, чем убить
<Белое>
Средь белых стен – ни крыши, ни угла.
Мой ртутный живчик спрыгнул со стола.
Вот ангелы по краешку земли
черемуху кому-то понесли.
В ночь со стены та девушка сошла,
ее нашли и мелом обвели,
и посадили в землю, как цветок.
Она взошла и встала у окна
с той стороны, где лунный завиток
белее льна.
Весна вошла и вышла, как игла.
К обеду белых ягод принесут.
У девушки той – срочные дела:
толочь стекло – солить больничный суп,
до блеска протирать колокола
за тех, кого и Бог уже не спас.
В последний час последнего числа
я Вас любил, не думая о Вас.
До снега эвтаназия цвела
у самых глаз…
<ОНО>
Не бойся постареть со мной.
Вдвоем – не страшно, а смешно.
Мы будем рядышком лежать,
как пара пыльных медвежат.
В берлоге теплой и глубокой
живется сладко-лежебоко.
Нам будет тихо и темно,
мы просто выключим кино,
а белый свет включать не будем,
и мы не будем жить, как люди –
так, как у них заведено:
куда ни глянь –
везде ОНО.
На краю
У края неба и земли, у края света
Любовь всесильна, незакатна и чиста.
Как тихо листья отрекаются от веток…
Спасет ли осень неземная красота?
Лишь это время золотое неподдельно,
и можно всласть погоревать о черном дне.
Меж новым снегом и шуршащею постелью
припомни все, что ты не знаешь обо мне.
Зачем тебе мое дыхание второе,
карманный желудь и ручная стрекоза,
когда ты сам предусмотрительно закроешь
счастливой осени безумные глаза?
Разбор полетов
Уму полет не по карману,
Дрова траве — не ко двору.
Бушуют волны по стакану,
Крепчает слово на ветру.
Шельмует бес, играя с нами,
И пик червей — кресту не в масть.
Чем больше мы друг друга знаем,
тем меньше склонны понимать.
Поп у собаки — на второе.
Мой кот мешку не по нутру.
Все, что по глупости не скрою,
Подам как честную игру.
Продам кота, куплю свободу
И пару ношеных острот.
От замусоленной колоды
Душа срывается в полет.
Души напрасные порывы
И птичьих прав не предъявляй!
Везет утопленнику с рыбой,
А мне с пометом журавля.
Стакан. Свеча. Синичья тушка.
Впредь будем ближе и добрей.
Смерть наступила от бездушья.
Цель обесценилась в игре.
***
Жил человек с человеком,
времени не замечая,
век, а может быть, меньше.
Был он порою счастлив,
а иногда – не очень…
Все же «не очень» — реже…
Ну а когда «не очень»,
он принимался думать
и задавать вопросы –
Сколько ударов сердца
выдержит этот вечер?
И у кого ночует
счастье, когда «не очень»?
Или: зачем кому-то
снятся чужие сны?
Он говорил о вечном
непониманье сердца,
вновь расставлял по полкам
мелочи прошлой жизни
и разбивал копилку
планов на новый век…
Дал человек человеку
время понять и вспомнить.
Стрелки догнали полночь,
сердце устало думать
и перестало биться.
Вот и все…
Вот и речь повернула назад,
вот и тьма среди белого дня.
То ли я проглядела закат,
то ли жизнь расхотела меня.
Обживает огонь береста,
ночь повесилась на волоске.
Вот и все… остальное оставь
акваграфии волн на песке.
Там повсюду следы про меня,
но никто не читает давно.
Это жадное время огня
и не отнято, и не дано.
Ни сберечь, ни отречься… Бери –
все, что есть у меня, не мое.
Капля лета и небо внутри,
Вот и все… остальное – вранье.