Сажусь в любимое кресло. Делаю глоток только что сваренного кофе, строю гримасу отвращения и выливаю все содержимое на пол. Жидкость оказалась без сахара. Все просто: его нет в квартире, поэтому его нет в чашке. Ведь я теперь ненавижу сахар. Соответственно, ненавижу и кофе. А жаль.
Прокашлялся.
Палец дотянулся до кнопки «i» на стереосистеме. Последний раз банановые колонки дальнего радиуса действия вещали сет Дилана Дрэйзена «Ночной поезд до Берлина». Красивая музыка. Любимая музыка. Вечная музыка. Но почему она не играет?
– Ты вынимала диск Дрэйзена? – со скрываемым раздражением спрашиваю я.
Задержав дыхание и досчитав про себя до десяти, я обнаружил любимый диск, мирно лежащий на полу около кресла.
Заиграла музыка.
Вот теперь хорошо. И на душе как-то легче.
– Тебе так не кажется? – интересуюсь я. – Знаю, кажется. Помнишь, как мы занимались сексом под этот сет? Ну конечно помнишь! Признаюсь, это был лучший секс за всю нашу совместную жизнь. Полтора часа мой поезд добирался до твоего Берлина. Остановка была чертовски приятной! Да-да, я помню твое выражение лица, когда поезд остановился, прогудел три длинных раза и высадил людишек на станции. Они с криками побежали в разные стороны, словно мурашки по нашим спинам. Н-да…
Провожу рукой по лицу и считаю, сколько дней мне не приходилось стоять перед зеркалом, наблюдать мятое лицо в отражении, и в искушении водить опасной бритвой по щекам.
– Семь дней. Семь гребанных дней! – громко выкрикиваю я, и ударяю рукой по локтю кресла. – Неделя, мать ее так! Не иначе!
От удара, послышался звук, типа, «Пффф!», и пыль поднялась столбом по всей комнате.
– Ежик в тумане, – улыбнулся я и выдавил короткий смешок. – Н-да. Кстати, дорогая, ты не помнишь в чем смысл этого мультфильма? Там вроде кто-то (еж?) потерялся в тумане, и кто-то кричал «Е-е-ежик, е-е-ежик!» (значит не еж!). Чего он потерялся? Зачем? Помню, когда первый раз увидел мультфильм в детском возрасте, мне тогда было то ли пять, то ли семь лет, то он мне не понравился. Я его просто не понял. Когда же увидел его снова, это было лет в двадцать, смеялся, как хохотунчик из другого мультфильма, до слез. Хочу сказать, что мультик про ежика какой-то наркоманский. Этот секрет открывается нам во взрослом возрасте. Ты и сама прекрасно знаешь: чем человек старше, тем больше секретов он узнает, и большее их количество вмещает в себя. Мы похожи на эти, как их там, ходящие смертные, растягивающиеся во всех направлениях сусла эмоций, чувств и энергии. Субстанции добра и зла. Вот. А потом он, т.е. мы, смертные сусла, полностью утрамбовываемся этими секретами, они вытекают из нас изо всех дыр, и вскоре нас разрывает во все стороны, словно ядерную бомбу или презерватив переполненный водой. Ну, умираем, другими словами. Вот так!
Я нервно облизал губы, и поджал одну ногу под себя:
– Мне вот только непонятно, откуда ежик достал травы, огня, и кто его научил курить? Может тот, кто звал из тумана? Слушай, а не медведь ли это был? Медведи вроде умные, – задумчиво протянул я. – Н-да. По-моему, они умные.
Решая про себя, мог ли ежика научить курить умный медведь, я продолжил:
– А может и не медведь вовсе. Там еще были какие герои? Ну, звери? Помнишь? Или их было только двое? По-моему, все-таки, двое. Медведь и еж. Или? Окей. Не столь важно. Ты мне лучше ответь, помнишь ли ты, как мы с тобой познакомились? Ну, сошлись вместе?
Я вынул из пачки сигарету «Мальборо» и закурил:
– Я, например, никогда этого не забуду! Восемь лет ты не обращала на меня никакого внимания, потому что я был толст и не красив. Да, знаю я. Сейчас тоже не красавец. Но все же. Помнишь, как одноклассники прикалывались над тобой, когда учительница по литературе посадила тебя ко мне за парту? «Ты выйдешь замуж за жирного! Тра-ля-ля! Ты выйдешь замуж за жирного! Жених и невеста! Биба и Боба! Это твоя судьба! Судьба!», – я рассмеялся, вспоминая давность. – Знала ли ты, что я возвращался домой после этих ужасных дней и тихо плакал в ванной комнате? Да, мне было обидно и жалко себя. И я ничего не мог с собой поделать. Со мной ведь никто не хотел дружить только потому, что я был не такой, как все – толстый, как любимый боров дядюшки. Помнишь, я тебе про него рассказывал? Про дядюшку? Ну, который в деревне живет? Н-да. Но, Боже, как они оказались правы! Одноклассники-то! Судьба, черт ее возьми за последний хитрый рог, хитрая штука! Вертит людьми как ей вздумается! Туда-сюда, туда-сюда! Н-да. Вот надо было заключать тогда пари! Сейчас бы жили на Канарских островах. Ну, или где-нибудь в Европе. Тебе нравится Европа? Окей. Но я ведь изменился? Я ведь с возрастом сбросил килограммы! Когда мы учились в институте, ты начала обращать на меня хоть какое-то внимание. А когда я помог тебе с экзаменами, подтянул по ряду предметов, то стал симпатичен Вашему Взору и Сердцу. Первый наш поцелую запомнили учебник по высшей математике и библиотекарша, которая проверяла его при возвращении. Ведь именно на него капали слюни! Черт, а если бы под нами была наша стереосистема? Н-да. И думать не хочется. Так все закрутилось, завертелось…
Я сидел в любимом кресле и улыбался, словно идиот солнцу:
– Н-да. Крутилось, вертелось.… Вот так и закрутилось, – палец в воздухе описал круг. – Вспомнил, как мы катались в парке на карусели. Не помнишь, как она называлась? Ну, когда у тебя из карманов посыпалась вся мелочь, и нам не хватило на проезд до дома? Там еще мальчик бросился ее собирать, как сумасшедший. Орал: «Что упало, то пропало! Что упало, то мое! Мое!», и безжалостно драл колени. А мы в то время крутились, вертелись. Черт! Как же она называлась? «Карусель смерти»? «Колесо смерти»? «Смертельный вихрь»? Окей, потом вспомню.
Палец в воздухе снова описал круг.
– Я сейчас похож на парнишку из книги Стивена Кинга «Ловец снов». Помнишь там был такой? Он описывал пальцем круги в воздухе, потом появлялась волшебная дорожка из пальца, которая указывала на вещь, которую искали. Не помнишь, как его звали? Питер? Кинг часто называет своих героев Питерами. Даже Питера Пенна зовут Питер. Ну, и Супермен тоже Питер! Н-да, наверное, это распространенное имя в Америке, как у нас Иван. Ну ладно, не важно. Вот бы мне такие способности, как у этого Питера! Нет, не у Супермена, и не у Пенна. Хотя, полетать я тоже не прочь. Н-да. И девушка у него была симпатичная, у Пенна. И у Супермена тоже была ничего, правда староватая немного. Ну, по сравнению с девушкой Пенна… м-м-м, Венди? Не помнишь, девушку Пенна звали Венди? По-моему Венди, но могу ошибаться, – я задумчиво потер подбородок. – Все-таки, Венди. И она была красавицей. Интересно, а какая фамилия была у Венди, до трений с Питером? Если Питер – Пенн, то Венди – Венн? Ой, все, молчу, молчу. Кстати, помнишь, как мы с тобой ночью устроили что-то типа шабаша? Признаться, мне было страшновато. Ты так была похожа на ведьму из фильмов ужасов! Не помнишь, как фильм назывался? Я тогда тебя еще хватал под одеялом за ноги, а ты начинала визжать, как резаная. Как же его? «Молот ведьм»? Или это книга такая? Все-таки книга. Проехали. Так вот, я думал, может твой разум съехал с катушек в ту ночь. Ну, знаешь, он так сдвигается, – я протягиваю руку вперед и веду вниз по диагонали, – и едет, куда ветер дует. Ведь мало ли, что с людьми бывает! Сегодня ты один, завтра – другой, и тебя сложно узнать. Н-да. Помнишь, как в ту ночь я согласился сбегать за пивом? Ты еще удивилась, что, мол, я и за пивом в такое время!? Так вот, дорогая моя, когда, как ни сейчас, тебе признаться? Ты меня так напугала своими идеями, магией, шепотом и свечами во тьме, что я хотел сбежать от тебя и никогда больше не возвращаться. Н-да. Такие дела. Но, как видишь, не убежал. Я же все-таки тебя люблю! Разную люблю! Вот так. Н-да…
Сет Дилана Дрэйзена заиграл по второму кругу. Вторая сигарета вынута из пачки. Я разворошил сальные волосы на голове и вспомнил приятный момент из жизни:
– А помнишь, как ты нежно трепала меня за волосы? Ну, там в саду? Ты даже не можешь себе представить, как мне это нравилось! У тебя очень нежные руки. А твои коготки, – у меня по коже пробежала приятная дрожь, – твои кошачьи коготки просто лакомство для моей чувствительной спины! Ты же знаешь, что я больше всего на свете люблю, когда мне водят по спине кончиками ногтей. Н-да. Помнишь наш «баш-на-баш»? Ты мне три часа водила по спине рукой, а я, после, три часа делал тебе массаж! А знаешь ли ты, что мне был выгодней «баш», чем тебе? Так вот, знай! Выгодней! Я обожаю делать тебе массаж так же, как и находиться под твоими ноготками. Выходит, что я получил в тот вечер шесть часов кайфа. А ты три. Но не будет об этом, – я замотал головой в разные стороны. – Н-да, не будем.
За окном пошел дождь. Одинокие капли начали тарабанить по подоконнику, и мне стало грустно:
– Вспоминаю, как во время нашего сумасшедшего секса ты разодрала мне спину коготками, а спустя сутки там возникло воспаление. Помнишь, как я на тебя наорал за то, что ты руки не моешь перед сексом? Тебя и вправду не учили мыть руки перед всеми этими грязными делишками? Ну, знаешь там, мы же ездим в общественном транспорте, хватаемся за что попало, держимся за свои… Ну ты знаешь. Мир грязен и заразен, вот что я тебе скажу! Н-да. Хорошо, что не пришлось ампутировать спину. Иначе, на чем бы держалась голова? Вот и я о том же. Это же в сказке «Алиса в Стране Чудес» королева говорила что-то про плечи и голову? Или про шею? Так вот, она была не права. Голова держится на спине, т.к. опирается на позвонки, а позвонки – это спина. И не спорь со мной, – я поднял указательный палец вверх. – Н-да, не спорь.
Сложив руки трубочкой, я поднес их ко рту и начал эмитировать саксофон, брызгая слюной:
– Фюю-ту-тю-путю! Тюю-тю-ри-па-ля-паа! Фу-ту-тюу-тую-у, – подыгрывал я Дилану Дрэйзену и в конце вставил свое коронное:
– Ее-е!
Привстав с кресла, я поклонился невидимой публике и исполнил игру на бис:
– Фюю-ту-тю-путю! Тюю-тю-ри-па-ля-паа! Фу-ту-тюу-тую-у. Ее-е!
– Н-да, знаю, вам нравится, – вытирая рот тыльной стороной ладони, проговорил я. – Насчет джаза. Помнишь, как мы с тобой включили старенький джаз и начали танцевать, словно сумасшедшие начала XIX века? Ты мне еще тогда на палец сильно наступила пяткой, когда я споткнулся о край паласа и растянулся на полу. Н-да. Мизинец чуть было не пришлось ампутировать. И скажи мне, радость моя, на чем бы держалась моя рука? Не знаешь? Да это и не важно, – махнул я рукой, – этого ведь не случилось. Так зачем об этом говорить?
Я посмотрел на мизинец левой руки и продолжил:
– Слушай, а помнишь, какой у меня был ноготь на мизинце? Он еще через месяц после наших танцев начал отпадать. Помню, как ты откачивала меня, обливала холодной водой, чтобы я не свалился в обморок, когда отдирал ноготь, – меня начало немного подташнивать, но я взял себя в руки, переведя разговор в другое русло. – Н-да. Было время. У тебя тогда еще была эта страшная прическа. Бублик какой-то. Помнишь? Ну, как у этой, как ее? Ну? На Украине там. Ладно, не совсем, как у нее. Но очень даже похоже. Н-да, похоже. Видимо одна школа. Ты же с Украины. Послушай, ну и жизнь у лошадей, я тебе сажу! Вот так. Н-да. Они такие чистоплотные! Мне кто-то говорил, что они не станут пить воду, если в миске плавает колосок. Представляешь? Ты бы выпила из миски, в котором плавает колосок? Конечно, выпила бы. Я-то тебя знаю! Н-да. А лошади зажрались совсем. Но это про породистых лошадей идет речь. Дикие лошади из всего будут пить, как мы. Н-да. Не знаешь, остались в природе дикие лошади? Думаю должны остаться. Иначе как? Они же не занесены в Красную Книгу! Или занесены? Не помнишь, что там Дроздов говорил по этому поводу? Или это по Discovery рассказывали? Не важно. Н-да…
За окном все так же шел дождь, тарабаня одинокими каплями по подоконнику. На улице стемнело. И мне стало одиноко.
– Лапа, – я вскочил с кресла, – а помнишь, как мы.., – и в горле стал ком, который пришлось не без усилия сглотнуть. – Ты помнишь? Помнишь? Да нихрена ты не помнишь! Вспоминаю только я один, потому что тебя уже нет! Ты мертва, слышишь! Тебя нет со мной, – я заливался в истерике, слезы катились из моих глаз, словно вода просачивалась сквозь прорванную дамбу, голос охрип. Я с яростью вынул диск из стереосистемы и бросил его на пол. – Как ты могла забыть взять с собой в дальнюю дорогу инсулин? Ты же всю жизнь была диабетиком, ты должна об этом помнить! Как? Как ты могла оставить меня? Помнишь, что ты говорила, когда… когда уезжала? Помнишь? А я помню! Но какая теперь разница? Теперь нет никакой разницы, вот что я скажу! Нет! Потому что ты мертва! Ты оставила меня подыхать одного в этом мире!
«Одного, н-да…», – тихо повторил я, но уже про себя, встал и пошел по мокрому паласу на кухню варить кофе.
***
Когда закончился кофе, и весь палас был в черных пятнах; когда за окном упали последние капли дождя, и уставшая ласточка легла спать; когда кто-то добрый, не переставая, стучал в стену тяжелым предметом, и вызвал людей в белых халатах… я сидел в любимом желтом кресле, смотрел в одну точку сквозь мокрую пелену и эмитировал саксофон, прикладывая сложенные трубочкой руки к губам:
– Фюу-тю-ту-путю! Фюю-тю-ри-па-ля-паа! Фюю-ту-тю-путю! Фюю-тю-ри-па-ля-паа! Фу-тю-туу-тюю! Фую-ту-ри-па-ля-паа! Фюю-тю-тю-путю! Фюу-тю-ри-па-ля-паа… тюу… ту…