Родня. Переезд

Мелкий – лет шести карапуз по имени Родька сопел и, основа-тельно работая локотками, пробирался к передней двери автобуса. Следовало поторапливаться – за большими окнами мелькали «кварта-лы» Пискарёвки. Потолкавшись и достигнув цели, он стал на первой ступеньке, с виноватой хитрецой отворотив от кондукторши ясные голубые глазищи.
– Проезд оплачиваем, – монотонно прогудела дородная тетка.
Шкет в раздолбанных сандалетах, коротких штанишках и застег-нутой не на ту пуговицу рубахе переминался с ноги на ногу. Посмат-ривая на дверь, помалкивал и ждал ближайшей остановки…
– Проездные не действительны – автобус частный!.. – обращаясь ко всем пассажирам, напомнила та и, обратив гневный взор на младо-го «зайца», безнадежно повысила голос: – Оплачиваем проезд! Я ко-му говорю?!
Мальчуган же вместо того, чтобы пошарить по карманам мелочь или, в крайнем случае, затянуть знакомую, исполненную жалости бо-дягу, внезапно выкинул в проход ладошку с оттопыренным указа-тельным пальцем и прошептал:
– РОдит!
– Чё?.. – оторопела кондукторша.
– Тетенька в вашем автобусе ребеночка сейчас рОдит! – повторил тот, тыча пальцем назад.
Толстуха набрала в легкие воздуха для выплеска накопившегося за день возмущения, как вдруг… салон огласил истошный вопль. Пассажиры слаженно закрутили головами, загалдели, заволновались. Вскочила с насиженного рабочего места и толстуха. На одном из си-дений обхватив огромный живот руками, металась и орала бледная женщина…
– Ба!.. Паша, у нас тут рожать надумали!.. Скорее останавливай!
Не доехав сотни метров до остановки, автобус лихо распихал легковушки в крайнем правом ряду и визгнул тормозами у тротуара. С коротким шипением открылись обе двери. Первым на асфальт спрыгнул деловой малец; проворно глянув по сторонам и узнав Бес-тужевскую улицу, смешался с толпой…

* * *

Стройная обворожительная девица по имени Любочка легкой грациозной походкой плыла по Гражданскому проспекту. Легкость присутствовала во всем: в движениях, в озарявшей лицо улыбке, в одежде… Одежда была особенной и непривычной даже для искушен-ных в моде горожан.
– Прям хип хоп какой-то! – возмущенно шептали консерваторы, кося на голое тело сквозь зиявшие дыры невесомого, прозрачного платья.
– Авангард, – улыбался шлепавшим по мостовой босым ногам менее строгий народ.
– Ах!.. Тонкий хлопок от Тао Карихара! – заворожено млели зна-токи.
Неприметно улыбаясь возгласам и оценкам, Любочка шла своей дорогой. Остановиться вынудил лишь другой – властный и почти грубый окрик.
– Минутку, гражданочка! – заинтересовался странной особой ми-лицейский чин.
Девушка оглянулась, замедлила шаг. И с той же лучезарной улыбкой зашептала:
– Иди ко мне, милый. Иди…
«Милый» в погонах капитана послушно приблизился…
– Документики бы мне ваши… – враз утеряв строгость, пробор-мотал он, пялясь на дурманящую наготу.
– Зачем вам скучные бумаги? И не стоит так на меня смотреть, – с лукавой назидательностью молвила она. Поведя красивою рукою, шепнула: – Посмотрите лучше туда.
Блюститель поворотил голову влево и… застыл – у выхода из бу-тика стояла симпатичная молодая женщина. Оба в долгом изумлении смотрели друг на друга: женщина взволнованно теребила зеленый па-кетик с покупками; капитан беспрестанно одергивал китель…
– Смелей же, дурачок, – подтолкнула Любочка мужчину. – Это счастье твое, – не проворонь!..
И громко засмеявшись, пошла дальше. Через квартал шумного проспекта находился нужный поворот на Бестужевскую…

* * *

Болеслав Кондратьевич топал размашистой походкой по Писка-ревке с северо-востока. В левой руке в такт шагам колыхалась авоська с гостинцем для Аиды…
На углу уютного, кладбищенского скверика привязались двое – вида потрепанного, опухшего; невыносимо смердящие перегаром. Видать, приняли за своего – выглядел Кондратьевич так же неваж-нецки: поношенный сюртучок с застиранными полинялыми брючка-ми; схваченные проволокой носки старых ортопедических ботинок; крючковатые пальцы, побитые артритом; желтый зоб щитовидки над измятым воротом рубашки… Тяжелый запашок, исходивший от по-жилого мужчины, имел, однако, другое происхождение – не глупости человеческой, а беззащитной слабости его перед многочисленными недугами.
– Слышь, подкинь, сколько можешь, – заучено твердил тощий сутулый алкаш, – а то загибаемся с самого утра.
– Пей с вечеру поменьше, – брезгливо отворачивался Болеслав.
Но и там натыкался взглядом на иссиня-фиолетовую рожу, буб-нившую, точно молитву:
– Ну, дай, сколь не жалко, братан!.. Брата-ан, ну, сколько не жал-ко, да-ай, а?..
Так и прошел бы Кондратьевич мимо. А тут на тебе! неожидан-ность, точно с неба холодный весенний дождь – рвет сутулый из рук авоську и бежит стремглав на своих длинных негнущихся ногах. И второй, завидев резвый поворот – за ним – делить добычу.
Ну что прикажете делать?.. Гаркнул вдогонку крепкое ядреное словцо – не идти ж к Аиде без гостинца!..
Сутулый враз схватился за печень, осел… Рядом распластался второй, кажись, подвернув коленку…
И вот она – заветная авоська. Снова колышется в такт размаши-стым шагам. Впереди край Пискаревки, а там и знакомая Бестужев-ка…

* * *

Троица повстречалась у арки – у самого входа в «колодец». По-родственному обнялись, потискали другу дружку, облобызались… И двинули гуртом внутрь сумрачного двора – к Аиде.
Сторонкой миновав бормотавший бульдозер со скучавшим без дела работягой, оказались против узорчатой калитки чугунного литья. Калитка распахнулась будто сама, пропуская гостей. И так же тихо, без скрипа прикрылась…
– Родька, родной! – всплеснула навстречу сухими руками ста-рушка – хозяйка приземистого, но еще крепкого особняка. Расцело-вав, потрепала вихры: – Ну что я бы без тебя делала, Роденька?
Порадовавшись встрече, мальчуган скромно отступил, дозволяя и остальным насладиться редким свиданьем с Аидой.
– Подите ко мне поближе, – звала она, поочередно обращая взор бесцветных подслеповатых глаз то к девушке, то к мужчине. Обнимая же, приговаривала: – Вот ведь при какой каверзе пришлось свидеться. Это ж надо дожить до этакой смуты!..
– И чаво ты с ними церемонишься? – поправляя ворот под зобом, справился Кондратьевич.
– Я меру соблюдаю, – с терпеливым стариковским упрямством объяснила она. – Начальник строительства скоропостижно скончался, так они другого назначили. Другой в Малой Невке утоп – третий объ-явился. А потом вдруг выяснилось: сами-то они ломать мой дом не собиралися…
– Дивлюсь я тебе, – укоризненно качнул головой мужчина, – ко-нечно, не они той пакости начало! На то заказчик имеется – воротила иль деляга, глаз на твою землю положивший.
– Вон оно как?..
Выуживая из авоськи пачку отменного табачку, тот улыбнулся:
– На-ка вот. Для кальяну твоего. На новом месте побалуешься.
– Ой, спасибо, Болеславушка. Ой, уважил старуху; угодил…
– Куда же ты надумала, Аида? – ласково поглаживая прохладную сморщенную руку, напомнила о себе Любочка.
– На дачу подамся жить – к Серафимовскому кладбищу.
– Знаю-знаю! – запрыгал на месте мальчишка. – Это рядом с Но-вой Деревней! Я туда на прошлой неделе заглядывал.
– Верно, Роденька, там моя фазенда и кособочится. Ну, присядем на дорожку…
Все четверо уселись кто куда…
Потом разом встали, засобирались… Вещей было мало. Старин-ное кресло-качалку взвалил на спину Кондратьевич; кальян достался Любочке; Родьке Аида доверила песочные часы венецианского се-ребра. Сама же ухватила длинный холщевый сверток с торчащим снизу деревянным черенком…
Со двора она уходила не оборачиваясь, точно не желая фиксиро-вать в бездонной памяти любимое насиженное гнездышко. Лишь ми-нуя арку, посторонилась, пропуская въезжавший во двор лимузин.
– А вот и олигарх пожаловал, что земельку твою оттяпал, – вздохнул Болеслав. – Помочь, али сама справишься?
– Сама, – буркнула старуха.
На углу Бестужевской и Замшина навстречу странной компании промчалась, завывая сиреной, скорая помощь.
– Чего понапрасну мыкаются? – проворчала Аида. – Лучше б на Ключевую завернули к старику-диабетику. Ни сегодня-завтра гангре-ной дело обернется…
– Не обернется, – подмигнул молодым спутникам Кондратьевич.
– У него вчера третий внук родился! – рассматривая сквозь хру-сталь тонкую струйку песка, похвастался Родька. – Ему теперь не до болезней.
– И медсестра на участке сменилась, – зардевшись румянцем, до-бавила Люба. – Одинокая пожилая женщина; чистая, добросердечная. Навещает через день…
Редко кто видел ее улыбку. Но сейчас Аида не сдержалась – рас-тянув тонкие губы, довольно прошептала:
– Ну и пущай бы возвращались на станцию – кофий допивать, покуда не остыл. Все одно уж поздно…

Июль 2006 г.