МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ

Из окна второго этажа Татьяниной дачи видно соседский двор. Второй этаж раньше был чердаком, а дача – хатой тети Паши. Потом хата отошла по наследству Генке с Татьяной, и они решили, что грех не превратить такой обширный чердак во второй этаж со спальнями для гостей. Тем более, что сено на нем они хранить не планировали, а все остальное, что там накопилось за несколько десятков лет, вполне успешно перебралось на мусорник. Так и получились спальни: большая и маленькая, и еще на мастерскую для Генки закуток остался. В меньшей комнате Татьяна работает: вычитывает рукописи. Чаще всего не свои. На работе не успевает: самотек валит, как селевый поток, а шеф требует внимательного отношения ко всем поступлениям.

Дома на соседствующих дворах построены близко друг к другу. При участках в полгектара, прилепились. В соседнем дворе, как положено, растет огромная яблоня, под ней стол и скамьи. Дед Федор готовится завтракать. Поздновато, подумала Татьяна. А то ей не все равно, когда завтракают соседи? Они живут вдвоем: дед Федор и тетка Лена. Дети перебрались куда-то на далекий Север, приезжают, в лучшем случае, раз в год, в отпуск. Да и то ненадолго – предпочитают море и пальмы. Впрочем, старики не жалуются: пусть дети погреются на солнышке. А мы-де и сами еще вполне управляемся: хозяйство-то всего с десяток курей да десяток уток. Поросенка давно держать перестали – хлопотно. Ну, и огород. Как же в деревне без огорода. Поначалу они настороженно относились к хозяйничанью Татьяны с Генкой: как это – без картошки? Сплошные розы и бассейн – невиданное для села дело. Постепенно привыкли. Дед Федор любит приходить по вечерам посидеть с Генкой, поговорить о политике под шум маленького фонтанчика: Ты вот городской человек, неужели же они тама ничего не понимают… – начинает обычно дед. И пошло-поехало. Татьяна часто изумляется мудрой четкости и логичности дедовых суждений: вроде такой себе простой дед, не шибко грамотный, а зрит не то, что в корень, в самую суть вещей!

А вообще, это счастье, что соседи так близко оказались. Если бы не любопытство тетки Лены, да не решительность деда Федора, беда бы в их с Генкой дом пришла. Хорошо, что тетка Лена удивилась: чего это Анна Ивановна, Генкина мама, которая все лето жила в этом доме, на свежем воздухе, полотенце не сняла на ночь с веревки? И ведра не убрала, и лопаты? Негоже, вещи бросать, мало ли… Стала стучать, в окошко заглядывать, звать. Дед понял, что-то не так, высадил окно. Оказалось, инсульт у Анны Ивановны. А дома – никого. Но, слава Богу, обошлось, жива, успели…

Татьяна с тоской посмотрела на толстенную стопку перед собой: хватит мечтать, пора читать. В понедельник надо отчитаться на пятиминутке. А этих «нетленок» у нее еще пять штук. Взгляд невольно вернулся к окну: тетка Лена идет, интересно, что-то, видать, нужно. Вот и повод отложить, отсрочить чтение. Ничего, день большой – успеет.

Татьяна спустилась во двор. Тетка Лена разговаривала с Генкой. Муж возился с какими-то железками, разложенными на скамейке перед верандой.
– Ген, ты сильно занят? – спросила тетя Лена. Издалека, значит, к теме подходит.
– Нууу, – невнятно протянул Генка. Отрываться от своих железок ему явно не хотелось.
– Ген, а пойди посиди с моим дедом. Поболтайте, – попросила тетя Лена.
Просьба Татьяну удивила, и тон, каким сказана: несмело и с какой-то тоской. Да и Генка это понял, враз отложил свои плоскогубцы. Тетя Лена женщина спокойная, уравновешенная, мягкая. Не то, что Федор, ну тот, чуть что – фрррр! И все равно, что-то не так.
– Теть Лена, случилось что? – с тревогой спросила Татьяна. Не похоже такое поведение на тетю Лену.
Соседка махнула рукой: Да что там, дело обычное. А Федя всяк раз переживает сильно. Никогда не привыкнет. – Она тяжко вздохнула, словно выдохнула глубоко засевшую печаль.
– К чему не привыкнет? – не понимал Гена, но уже мыл руки под краном, готовый идти.
– Я с тобой, – сказала торопливо Татьяна. – Мам, мы у соседей, – крикнула в окно свекрови, чтоб, значит, не искала.

Дед Федор сидел за новым столом, недавно им же собственноручно сделанным взамен подгнившего, старого. На столе, накрытом веселенькой клеенкой, уже стояла пластиковая корзинка с крупными ломтями хлеба, рядом – бутылка «казенки», то бишь, водки. Татьяна с Генкой удивленно переглянулись: дед Федор не пил. Ну, не то, чтобы совсем не пил, в празник там, или в обед-ужин, « с устатку» – это святое дело. А вот так чтобы, с утра, да и тетя Лена ничего не говорит, а наоборот, молча вынесла еще два «гранчака» – стограммовые розового стекла стаканчики, тарелки, миску с огурцами. Дед Федор появление соседей воспринял без удивления, кивнул: садитесь за стол. Тетка Лена принесла сковороду с жареной картошкой, но сама за стол не села, устроилась неподалеку, у веранды, на табуретке. Смотрела с непонятным выражением на лице. Но без осуждения: что за пьянь в такую рань – чего логично было бы ожидать. Татьяне стало совсем неуютно: что за тоска такая в семье стариков?

Федор разлил водку, Татьяне самую каплю, она пить не хотела, но отказаться не посмела, ждала продолжения. Генка тоже посмотрел на гранчак без восторга, он любил хорошие вина и коньяк, а водку, с утра – дело немыслимое. Но, как и жена, не посмел отказаться. Дед кивнул на гранчаки: давайте. Не чокаясь, сделал большой глоток, пожевал хлеба. Гена коснулся губами своего стакана, Татьяна последовала его примеру, но не выдержала: дядь Федь…
– Ты вот человек грамотный, Ген, в странах разных бывал, – вопрос «бабы» дед обошел молчанием: тут-де мужской разговор начинается, – скажи, у животины есть душа? Вот, у Фильки нашего – есть душа? Али у Маруськи?

Филька, песочно-желтый пес, породы дворняга настоящая, спящий у своей будки услышал, что речь о нем, приподнял голову: может, че вкусненькое дадут? Не дали, однако.
Гена понял, что беседа предстоит серьезная, философская, уселся поудобнее, положил в тарелку картошки.
– Нет, дядь Федь, церковь говорит, душа только у человека. Вот спроси хоть у попа вашего, Афанасия.
– Да что этот Панько знает! – пренебрежительно отмахнулся Федор. В церковь он не ходил, и попов не уважал. Хотя иконка маленькая в «светлой» комнате висела. – А вот ты видел, как животина за дитем своим плачет, видел? Я вот видел. Так что же это – без души она? А я так думаю, – продолжил Федор, не дождавшись ответа от Гены, – увсякая тварь божья душу свою имеет, потому как Богом сотворенная. – Дед вздохнул глубоко, тоскливо: Душегуб я, дети, убийца.
Татьяна не выдержала, взмолилась:
– Тетя Лена, да в чем дело-то? Я ничего не понимаю, может, надо в город ехать, врача вызвать?
Тетя Лена с трудом разжала плотно слепившиеся губы:
– Да ничего не случилось. Маруська ночью котят привела. Дело обычное.
– И что?
– Что, что, мне семь штук котов во дворе не надобно, мне Маруськи и Рыжуни хватает. – Тетка Лена отвернулась в строну, Татьяне показалось, что на щеке ее что-то блеснуло.
– Утопили? – ахнул Генка. – Всех?
– Зачем всех? Одного Марусеньке оставили, все же ей легче. Да и Рыжуня уже больно старая, не сегодня-завтра покинет нас.
– И не топил я их! – вскрикнул Федор. – Не такой я живодер. – Он вдруг сник. – Я их так, сразу, головой об дерево. Чтоб не мучились. Главное, не давать мамке их облизывать, по-быстрому надо. Тогда она не понимает, сколько дитев было. Искать не станет, плакать. Она теперь думает, у нее один был.

Дед Федор снова сделал глоток из своего гранчака, на этот раз до дна. Гена с Татьяной молча последовали его примеру. Застолье накрыло могильной тишиной. Дед положил себе ложку картошки, взял в рот, пожевал. Видно было, что вкуса он не чувствует.
– Я ему говорю, – донесся голос тетки Лены, – нельзя так себя терзать. Горе, конечно, так что ж делать. Кошки ли, собаки, он и родют и родют. В селе отдать некому, куда их столько? Пускай с голоду дохнут? Так то еще хуже, когда они уже соображать начинают, мучаются. Или еще страшнее, санконтроль приедет, раз в сто лет, бродячих отстреливать. А так хоть… – тетка Лена не закончила фразу, встала со своей табуретки, ушла в дом.

Татьяна несмело дотронулась до большой, темной, покрытой старческими пятнами, руки деда Федора: Дядь Федь, не расстраивайтесь, жалко, конечно, но… – Тут ей пришла в голову мысль: А, может, вам стерилизовать Маруську? И проблемы не будет.
Она подумала, что дед может не понять «умного слова», пояснила:
– Операция есть такая, ее ветеринар делает. А? Правда, дядь Федь, тут в селе, наверное, есть ветеринар в колхозе.
– Тут и колхоза нет, – с неожиданной злостью сказал дед. Повозил в тарелке ложкой, покачал головой каким-то своим мыслям. Сказал хмуро: Есть ветеринар, в районе. Как-то Егорка приехал, а у нас тогда еще одна Рыжуня молодая была, чуть не по три раза на год водила. Так я его за грудки – поехали к ветеринару, не могу я больше так. Я ж не такой и темный, как ты, Татьяна, думаешь, читать, поди умею, и телевизор у нас есть.

Татьяна почувствовала, что невольно краснеет: Дядь Федя, я вас неграмотным не считала никогда.
Федор хмыкнул.
– А ветеринар мне и говорит: те че, дед, сдурел? Я что, садюга какой, живому существу в пузе по живому ковыряться?
– Но ведь есть анестезия… – неуверенно предположила Татьяна.
– Ага, Егор мой тоже вот такой грамотный, сразу про анастасию. Чтоб, значит, не больно было. Так ветеринар отвечает: у нас анестасия в больнице в женском отделении только по блату и то за деньги, а так бабы без нее обходятся. Хошь – терпи, не хошь – рожай. В следующий раз думать будешь, как в кусты пойдешь.
– Дядя Федор, зачем вы так, – укоризненно подал голос Генка, покосившись на жену. Федор взгляд заметил.
– Извини дочка, – пробурчал старик. – Это ж не я, это ветеринар. Короче, высмеял он нас. Корова там, или хоть коза заболеет – так это еще понятно. Но чтоб сельской кошке операцию с этой… настасией… Егор разозлился: ты, отец, вечно что-то такое придумаешь… Ну, я больше уже и не стал… Сейчас, может, уже другое дело, это давно было, но кто мою Марусеньку повезет в город? Да и стара она уже, может не пережить операции. Еще что ль, по капле налить?
«Давай», – кивнул Генка.
– Я все понимаю, – продолжал старик, – это у нас такие методы испокон веков были, от безысходности, от бедности, от отсталости. Не от жестокости, прости Господи! В кулек, и ведро с водой. А то и просто так закопали – и делов-то. Только… я однажды тоже так сделал, давно еще. И прикопал потом там вон, в саду. Так все делают! – Закричал вдруг дед со страшной тоской. Сник, задышал часто. На пороге появилась тетка Лена, поставила перед ним кружку воды. Дед шумно попил водички. Продолжил глухим, из глубины идущим голосм: А ночью просыпаюсь от шума. Стоит перед кроватью Клякса, тогда у нас Кляксочка была, белая, с пятном черным. И стонет, горько так, жалуется. А рядом выложены все пять ее котенков мертвых, откопала она их, и принесла мне: смотри, хозяин! И увидел я на лицах их такое страдание, они же там дышать хотели, в муках умирали!

Дед так и сказал «на лицах». Вытер темной ладонью глаза. Выпил молча свою рюмку до дна.

Татьяну трясло. Слушать этот рассказ она больше не могла. Встала, тихо вошла в дом. Тетка Лена сидела на низкой скамеечке у печи. Там, на куче тряпья развалилась пестрая кошка Маруська. У ее пушистого бока уютно устроился такой же пестрый крохотный котенок. Тетка Лена узловатым пальцем почесывала Маруську под шейкой, приговаривая негромко ласково-бессмысленное, и кошка счастливо урчала. Тетка Лена перестала чесать, что-то вытерла с лица, из-под глаз. Маруська воспользовалась моментом, приподнялась, пару раз лизнула котенка, и снова с довольным «муррр» откинулась на подстилку.

Татьяна неслышно отступила за дверь.

За столом мужчины вели разговор о политике и ценах. Морщинистое лицо деда Федора немного просветлело, видно, боль отступила, отпустила. Бутылка стояла в стороне, в ней они больше нуждались, с аппетитом поедали ароматную, с луком, хоть и остывшую, картошку, вприкуску с маленькими колючими огурчиками.

Татьяна присела у крылечка на заросшую кудрявым спорышем землю. Мимо пролетела легкомысленная белая бабочка. Где-то далеко кричал петух, ему вторила курица. Татьяна прислонилась спиной к стене дома, глубоко вдохнула теплый воздух, пахнущий пыльной травой. Комок колючей шерсти, застрявший в груди, и не дававший дышать, постепенно растворялся под теплым прикосновением солнца, под несмелыми ласками ветра. Жизнь мудрая. Жестокая. Разноликая. У любви улыбка разлуки. У разлуки глаза доброты. У доброты лицо смерти. У смерти душа сострадания. У сострадания сердце любви. Нет черного и белого. Мир пестрый. И все сущее на земле одной крови…

(Спасибо DARKу за идею -МЧ)

0 Comments

  1. uvarkina_olga

    Уважаемая Марина! Я бы сказала так:”У разлуки глаза боли. У боли лицо смерти.” Далее по Вашему тексту. В Вашем рассказе живут удивительные люди. Если честно, то в деревнях я о таких не слышала. Там могут плакать о корове, о курице, а вот, о кошках почему-то не печалятся. Дед Фёдор то, дожив до преклонных седин, вероятно не раз топил котят или видел, как это делают другие односельчане. А тут его разобрало… Вы только не думайте, Марина, что я жестокая. Животных я очень люблю. У меня 20 лет жили в доме собаки, последнюю схоронила в этом году. Только я тоже жила в деревне, видела людей и мне, в написанное Вами, не верится. Прошу меня извинить. Успехов Вам. Ольга.

  2. marina_chernomazKira_Lyss

    Ольга, спасибо за отзыв. Ваши дополнения хороши, но они – ВАши, потому оставим как есть. А то что ВАм не верится., так человек с годами часто становится милосерднее, а не жестче, начинает видеть себя во всем, что вокруг него, свою беззащитность и конечность своей жизни. А деревенские люди – бОльшие философы, чем озабоченные суетой горожане. Они, может, не так гладко изъясняются, но я не раз поражалась глубине высказываний и мыслей своих соседей. И непохожей на горожан остроте чувств. Деду котят всегда жалко было, а теперь острее почувствовал. Вот и пожалел. Кстати, дед утешился довольно быстро, излив душу. Поскольку коты – это все же не коровы. После гибели коровы, мог бы и инфаркт получить. У нас у соседки хулиганы сначала курей потравили, потом козу украли. Соседка умерла прямо на пороге сарая.
    А эта история на реальном факте основана.
    В любом случае, спасибо, что откликнулись Успехов вам. Марина

  3. marina_chernomazKira_Lyss

    Да, еще ремарка. Вы, верно заметили, что итоговые фразы построены по принципу антитезы и закольцованы. Потому что жизнь, как ни банально – разноликая. :)) “У разлуки глаза боли” – совсем другой подтекст.

  4. marina_chernomazKira_Lyss

    Да, еще ремарка. Вы, наверное, заметили, что итоговые фразы построены по принципу антитезы и закольцованы. Потому что жизнь, как ни банально – разноликая. :)) “У разлуки глаза боли” – совсем другой подтекст.

  5. natalya_balueva_

    А сентиментально, оказывается, можно не только о любви. Хотя, почему не о любви… Тоже ведь о ней, родимой.
    Вначале мне показалось, что фразы несколько суховаты. Или, скажем так, не типичные для рассказов Марины Черномаз. По ходу чтения перестала замечать это. А в конце подумала – все правильно, так и должно быть. Видимо, я просто настраивалась подсознательно на другую тему, на другое восприятие.
    А тема…
    Мне однажды пришлось протащить душу через такую ситуацию. Правда, никто из нас так и не смог поднять руку на котят. Соседку позвали, она их к себе унесла. Что сделала, даже не знаю. И потом ни слова ни разу не сказала, только сухо отрезала – всё.Легче нам стало? Ну, в какой-то мере, типа грех на душу не взяли. Но ведь это не так. Мы из четырех котят выбирали одного, чтоб оставить кошке… И я вот все время думала, неужели соседке ничуть не жалко? Или она как этот Федор? Потому и молчала потом…
    А вообще, хороший рассказ, зацепил.

  6. marina_chernomazKira_Lyss

    Наташ, я рада, что зацепило. Я хотела сделать его жестче, чем у меня обычно пишется. Правда, натура моя все равно видна. Я ведь из тех, кто в лужах всегда видит отражающиеся облака… Спасибо.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.