1.
Время
Дом. Пламя. Пепел.
Пустошь. Ветер. Дождь. Ростки.
Трава. Забвенье.
2.
Как чёрная вода, прилив печали
Покачивает сердце. Что поделать?
Зародыш расставанья заключён
В моменте первой встречи. Вздохи, слёзы —
Всё это бесполезно, ни к чему.
Иду по мокрому песку. Вечерний город
Дрожит на сваях отражённых фонарей.
Пустая лодка спит без сновидений,
Скрестив неловко вёсла на скамье.
3.
Нам самим удалось уехать.
Наши музы попали в отказ.
И поэтому не поэты,
Программисты вышли из нас
Вундеркиндство, как первородство,
Променяв на еду и жильё,
Всё же приступами виршеплётства
Бередим мы это своё.
И так часто и безутешно
Мы свой взгляд обращаем назад
Оттого, что признать нам страшно
Незначительность наших утрат.
4.
Я говорю на чужом языке и чужим языком.
Чьи проступают черты под зеркальным ледком?
Нет, не зови, не мани в глубину, не тревожь.
Всё, что прошло — то истлело. И память, и ложь
Стали, смешавшись, солёной водой и песком.
Я говорю на чужом языке. Мне родной не знаком.
5.
Скажи, откуда это воспоминанье:
Взмах, толчок, упругость под плавником.
Движение вверх, вода омывает жабры,
Мерцанье чешуйчатых тел — идём косяком.
А может быть, правы индусы, и все мы — скитальцы,
Кочуем из жизни в жизнь, из сюжета в сюжет?
Скажи, что снится тебе?
Железные цепи,
Браслеты из львиных когтей, белоснежность манжет…
Но значит, всё-таки руки? Меняются только
Костюмы да реквизит — то стилет, то стило.
А мне всё чудится снег, морозящий лапы,
Свет предвечерний, ложащийся на крыло.
6.
Нас боги обжигают, как горшки.
И мы вопим, и молимся, и молим.
Но не вольны избавить нас от боли
Из глины слепленные нами же божки.
Поскольку для того, чтоб стать богами,
Они должны пройти сквозь то же пламя.
7.
Пришло время сложить мозаику из черепков и осколков.
Названия вод очерчивают абрис —
Нева, Фонтанка, Канал Грибоедова, Мойка.
Пробуждаются осязание, обоняние, вкус.
Зябкий ветер с залива сталкивается с резиновым воздухом метро.
Едкий «Беломор» перевит жемчужной нитью черёмухи.
Жаренная корюшка, винегрет, Бородинский хлеб —
Память наполняет тарелку.
Присоединяются слух и зрение.
Говор толпы пестрит, как лоскутное одеяло.
Бронзовая рука воздета к небесам.
Небо подступает так близко к земле,
Что то и дело захлёстывает лицо,
Затопляет глаза и уши.
Наконец заполняется сердцевина.
Возвращаются голоса и лица
Тех, кто есть (постаревшие, но пронзительно узнаваемые),
И тех, с кем уже никогда не будет встречи.
Остаётся только приладить осколок зеркала,
Чтобы и я… Но поздно. То, что было мозаикой,
Пришло в движение, заполнило пространство.
Мне оно уже не подвластно. Да и с самого начала
Во мне здесь не было особой необходимости.
8.
Печалью жажду утолив, весельем — голод,
Свободен тот, кто всё простил. Он снова молод.
Ему не в тягость дальний путь, открытый взору.
И ясен свет, и внятен зов его простора.