Я
Мне добавилось возраста и добавилось резвости
В перебежках по улицам, в переходах метро.
Я микширую возгласы, ретуширую резкости.
Я цитирую мудрости, хоть и это старо.
Я пикируюсь с матерью, как положено дочери,
Я котируюсь в обществе за кудряшек кураж.
Я шокирую платьями, я жонглирую строчками,
Я планирую сборища утомлённых мамаш.
Я транжирю нажИтое, заполняю порожнее.
Плюс и минус пирожное — я фигуру держу.
Я с большой осторожностью препарирую прошлое,
Я парирую пошлости, как удары в ушу.
Я на танец бостоновый ангажирую ангела
И вальсирую медленно на кусочке стекла
К острию заколдованной, закупоренной ампулы;
Разобьёшь её — стало быть, эта жизнь истекла…
Но вчера мне привиделось в ежедневном течении
Что-то новое, певчее, переливчатый звук.
Это жизнь моя выгребла в золотое сечение.
Это голос мой вырвался новой песнею вдруг.
Жидьцы и не жильцы (Нью-Йорк 2001)
В окна стучатся магнолии голые ветки.
Листья опять подметает подвыпивший дворник.
Кормит красивую кошку кошерным соседка.
Слева за стенкой супруги на греческом спорят.
Правый сосед — почтальон по фамилии Браун.
Сушит любовно свою униформу на крыше.
Мы увидали там мёртвую белку, убрали.
Он благодарен. Об этом в газету напишет.
Ходит в больницу соседка по имени Джоан —
Рак. На безбровом лице — выражение муки.
Деньги спускает на платья новейших фасонов.
Где-то в Европе живут её дети и внуки.
Снизу — хороший сосед, потому что не слышит,
Как я роняю ночами тяжёлый подсвечник.
Он, краснолицый ирландец, вино и картишки,
Дико кричит на подружку, напившись под вечер.
Первый этаж. Китаянка живёт пожилая.
Мне предлагала Су-Джок и иголки под кожу.
Я бы, наверно… Но боязно. Спид проживает
Даже в иголках врачей. Мы теперь осторожны.
Кто-то ещё… Я подумаю, может быть, вспомню….
Все выходили на улицу, ставили свечи.
Страшный сентябрь…
Мы плакали, плакали домом.
И познакомились в этот небожеский вечер.
***
Спят мужики безмятежно и тихо в окопах кроватей.
Мальчик — клубком, у мужчины торчат из-под простыни
стопы.
Буду молиться я столько, насколько бессонницы хватит,
Чтобы не спали они никогда на кроватях окопов.
***
на земле не осталось спокойных мест,
а во мне не осталось ни капли веры
в фанатический ист и в разумный вэст,
в плодородие Марса, в любовь Венеры.
а на белых роялях, в стылой земле,
западёт ещё много могильных клавиш,
и восточные матери в жуткий плен
заберут сыновей ледяных державищ.
на земле не осталось свободных рук —
кто винтовки держит, кто рушит храмы.
по убитым гуляет твой первый внук.
и ему прикрываю глаза я, мама…
Саксофонный день
Трости* разбросаны. Тихо в подвале и глухо.
Женщины нет. Наконец-то ушла на работу.
Капает время из крана, приятно для слуха.
Мила звонила, сказала, что в эту субботу
Будет бат-мицва. Опять — в оркестровое стойло!
Бесамэ-мучиться, блеять послушной овечкой…
— Сколько заплатят?
— Сказали, наличными стольник…
Нужно подняться, кальян раскурить и отвлечься —
Тон, полутон, полустон. Затянуться поглубже,
Выдохнуть длинную фразу-харизму-карузу,
Клавиши ловко нащупать, привычно нарушить
Строй позвонков беззаботной отзывчивой музы.
Бодро пройтись по любимому соло Колтрейна,
Ближе к концу развести невозможную слякоть,
Громко взреветь, будто сзади дубиной огрели,
В нижнем регистре ругнуться, а в верхнем — заплакать.
Мэтр-метроном, за тобою, попробуй, успей-ка!
Бросить курить бы, заняться бы бегом трусцою,
Чтобы гордился папашей большой уже Петька,
Чтобы не числиться — быть образцовым отцом, и…
Хватит, пожалуй. Захлопнута крышка футляра.
Вот и жена:» Там народу в метро! Катастрофа.»
Тысяча липовых нот — ляфафа-фафаляля…
Тысяча первая нота — густая как кофе…
*тонкая камышовая или тростниковая пластинка, вставляемая в духовые инструменты.
КОФЕденциальность
эспрессо
кофе приблизит меня к человеку.
жвачка приблизит к животному.
я закрываю заслонками век
жизненную тягомотину.
еду в метро. аптаун-бруклин.
небо набрякло оловом.
платье на мне оттенка клюквенного —
все повернули голову.
с молоком
справа — красивый кофейный негр,
слева — хасид молочный.
я из метро выхожу во сне,
длинный маршрут окончен!
кофе без сахара, с молоком,
бублик простой, без масла.
как балансируется легко
в новой реинкарнации!…
капучино
с улицы — в бар захожу. темно
будто в кофейной гуще.
здесь расставаться заведено —
чем навсегда, тем лучше.
пену сдуваю — легка, бела.
блик на столе от броши.
брошу «прощай…» ухожу…ушла…
чем налегке, тем проще.
с коньяком
солнцем далёким из-под руки
станет и эта сага.
переливаются коньяки.
тихо смеётся сахар.
крутятся диски — гудит баян,
мягко ведёт валторна…
не исчезает любовь моя —
просто меняет форму.
***
Плыву по волнам листохруста
На парусах своей любви.
Как ненамысленно и пусто
Опять в районе головы!
Но милосердце жжёт с изнанки,
И я пускаюсь в листопляс,
А на скамьях американки
Сидят, звеня и пуделясь.
***
Она металась — дом, метро, работа.
И дни летели в этой канители.
Случалось, тосковала отчего-то,
Но думала:»…Бывает, не смертельно».
Меняла место жительства, начальство,
Шампунь на мыло, шахматы на шашки,
Но новый день, едва успев начаться,
Заканчивался так же, как вчерашний.
Жила-была, крутилась и вертелась,
Не жалуясь на серость и усталость.
И вроде было всё, чего хотелось,
Но не было того, о чём мечталось.
Прогулка
Холодильник. Компьютер. Футляр от очков.
Желторотая груда горячей яичницы.
Электронная урна полна пустяков.
Я делю их на ноль, остаётся любовь.
И остаток в уме, и остаток не пишется.
Ридикюль. Кошелёк. Косметичка. I-Pod.
Перекошенный зонт из Китайской республики.
Я, неточной цитатою джинсовых мод,
Выхожу в неродной, разнородный народ,
На бульвар с ароматами пиццы и бублика.
Моросит. Миозит. Магазин мокасин.
— Принесите скорее восьмой с половиною.
На высокий каблук нет ни денег, ни сил.
Говорят мне:
— Носи на здоровье! Носи!
….Мокасины мы взяли, индейцев подвинули…
Молодой полицейский с лицом удальца
И другой полицейский с повадками цербера
Прислонились к стеклянному банку с торца.
Мимо них с кружевным выраженьем лица
Я иду по пятнадцатой улице к северу.
Через мост, через частную собственность и
Через парк, где лепечут весенние саженцы,
Через землю отцовскую в жёсткой горсти,
Через рейсы и вылеты, мама, прости…
Разве я далеко? Это только так кажется.
Помолвка
вот насуббоченые люди
пируют в трюме заведенья.
нажим ножей, дрожанье блюдец
и раскошелест дребеденег.
припрыжка вышколенных клавиш.
и пианиста бледный овощ…
хочу я вырваться из лапищ
ночных гогочущих чудовищ!
ведь нам с тобою шум не нужен.
уйдём из трюма вверх по трапу,
где скроют наше двоедушье
поля ночной широкошляпы.
Алло, Москва!
От знакомого философа никаких вестей,
Но мне привиделось в хрустальном шаре —
Москва, день рождения, много гостей.
Питерцы, хабаровчане, рижане…
Нетрезвому гостю предлагают заночевать.
Он сидит на диване — разомлевшеий и розовый…
«Куда ж на ночь глядя?» — стелет ему кровать
Красивая подруга философа.
Потом хозяин с гостем, покуривая, говорят
Об искривлённом пространстве, о бестелесности
времени…
Рядом моет чашки, ставит их в ряд
Рыжая женщина от философа беременная.
Шар мутнеет, и я звоню:
— Алло, Москва!
Как дела?
Тебе мои поздравления!
Отвечает философ, (пьян в дрова):
— Почему же так получилось, Елена?
— Потому что в те времена, когда
Мы безмятежно жизнь транжирили,
Ты не звал к себе насовсем, навсегда,
А ходил по лесам,
Одухотворённый и обезжиренный.
До свиданья, будущий отец и муж,
Рада за тебя.
( Трубку аккуратно повесила).
Мы с философом состоим в родстве душ,
А для этого не обязательно жить вместе.
Рябь на воде
Осеняет осень
Нас с тобой крестами.
Красных листьев клёна
Благородны лица.
И целует ветер
Чуткими устами
Озера икону.
Время — помолиться.
Куролестница
это МАРТ. это мантра. мечтательный слог.
это смятые солнцем тартинки сугробов.
супер-март. супермаркет. гранатовый сок.
я радирую всем, что жива и здорова!
это март. это парк. разнобойкий нью-йорк,
это мэр по цветочной фамилии блумберг,
это белок и крыс настороженный юрк!
это бедный колумб, прикорнувший на клумбе.
this is Маrch. месяц-мачо. мы вычудим матч —
кто из нас сельдерее, кудесней, бодрее…
ты во вторник, восьмого, мне встречу назначь
на восьмой авеню у сердитых деревьев.
на восьмой авеню мы возьмём по коню,
понесёмся наверх, в подвенечное небо
и ворвёмся с тобою по самое ню
в лежебокое облако полное неги.
а потом мы в потёмках вернёмся домой,
заплетёмся в перпетум-мобильные сети…
ты был рядом со мной прошлогодней зимой,
будешь рядом со мною и будущим летом.
Лето-графия
лето. и небо — большое, красивое.
лето. и небо — высокое, синее.
эхо эпохи барокко за окнами —
пышно и зелено. губы разомкнуты —
вновь загорелые, крепкие, сильные
яни целуются с инями.
мы убежим из огромного города,
сложим горящие головы-головни
к белым холодным туманам Лонг-Айленда.
станешь большим ты, а я стану маленькой.
нам полуночного, млечного, голого
неба достанется поровну.
крепче возьми да прижми к полуострову!
кадрами станем — прозрачными, плоскими,
мною отснятыми в тихом Саг-Харборе,
где корабли собираются в таборы,
где молодыми, морскими, неброскими
дно пересыпано звёздами…
***
Так странно жить.
Так грустно знать,
Что в облаках гуляет ветер,
Что наполняется под вечер
На небе звёздная казна,
Что колоски озимой ржи
С утра дрожат в ладони поля,
Что нас оплачут колокольни…
Так грустно знать.
Так странно жить.
***
Проснулась поздно. (Всё мне сходит с рук).
Усилием растягиваю грёзы.
Мне слышен привидений перестук,
Мне виден дом в объятиях берёзы,
И лес, ко лбу приставивший ладонь
Как будто в ожиданьи почтальона,
И волк, во взгляде — жёлтая латунь,
В свою волчицу намертво влюблённый…
А город погоняет как коня:
— А ну-ка, поднимайся, лежебока!
Гляжу в окно, и смотрит на меня
Полнеба с телеграфной поволокой.
***
стихи — моё ночное ремесло,
а танцы — ежедневный трудный промысел.
когда я потеряю нити слов,
и только хрип останется от голоса,
я буду танцевать тебе любовь.
Фламенко
1
я репетирую танец фламенко.
красная туфелька — тра-та-та.
юбку отбрасываю коленкой…
не суетиться! ведь красота —
в чёткости, в резкости и в атаке
звонких набоек, крылатых рук.
сердце выстукивает
из-за
так-та…
я — в окруженьи своих подруг.
2
сшей мне алую юбку со шлейфом, швея,
посвободней корсет — для дыхания.
я-твоя-не-твоя, я-твоя-не-твоя —
отстучу каблучками нахальными.
я поймаю и выдержу бешеный ритм.
на стопе набухают вЕнки.
ты танцОвщице нА ноги не смотри,
если хочешь понять фламенко.
3
я с утра в причёске своей проста —
гребешки костяные в сумке.
так боялась на встречу к тебе опоздать —
не спала, не ела, осунулась.
не брала браслетов, колец и серёг,
не шептала молитв от сглаза…
ты зачем-то образ этот сберёг —
гордой плясуньи в красном…
4
наступает вечер, наложен грим.
наклонились софитов венчики.
ты дождись — фламенко дотла сгорит,
и останется просто женщина.
Мелодрама на фоне
«Не влюбляйся в разведчиков, космополитов,
Моряков, музыкантов, бродяг и бандитов!
Провожать да прощаться — ну что тут хорошего!» —
Говорила мне мама из тёплого прошлого…
….Мой район. Разноцветные домики-кубики.
Черепашки фольксвагенов, клоники бьюиков.
Восстановленный форт позапрошлого века.
Пиццерия. Яхт-клуб. Супермаркет. Аптека.
Променад для собак. Миловидное озеро,
Изумрудное — летом, и жёлтое — осенью.
А на здании банка часы сумасшедшие
Неточны, как к мужчине идущая женщина,
Но, как новый любовник, точны электрички…
С подоконников кошки глядят иронично.
Два спорт-зала… Я в тот, что немножко дороже,
Прихожу иногда в настроенье хорошем —
Поглазеть на могучих атлетов, взбодриться,
Нагрузить упражненьем расслабленный трицепс.
В тупике между улиц — старинное кладбище.
Исторический памятник. Камни и ландыши…
Я люблю свой район и, наверно, умру тут.
Белизна обелисков, податливость грунта…
А влюблённость — иллюзия, как и поэзия…
Я на небо смотрю с выраженьем болезненным —
С перелётною птицей придётся проститься мне
И присесть на дорожку, по русской традиции.
***
Вот так нелепо жизнь проходит,
Как в долгом русском хороводе.
Вот так проходит жизнь нелепо
В заботах о насущном хлебе.
Ты за любовь свою держись,
Чтоб не прошла нелепо жизнь.
37
Распроданы журналы летних мод,
Идут дожди осеннего посола.
На целый тон понизился мой голос.
Умней я стала, может быть, на год,
А, может, на одну любовь мудрей.
Какая глупость — мой любовный опыт!
Хранить не стоит сношенную обувь,
Купить бы лучше новую скорей!
И вот живу совсем не по годам.
Кричу стихи во всё воронье горло!
Без боя занимаю новый город —
Так осень занимает города.
Так осень занимает города:
По веточкам развешивая флаги,
Уродуя старушечьи фаланги
И с ветром пробегаясь в бородах.
Нужна сюда ещё одна деталь —
Положим, бомж, на пляже, полулёжа…
Пейзаж без человека заторможен.
Спасибо, бомж, глядящий в никудаль.
Теперь пейзаж закончен, оглянусь —
Всё верно в композиции природы.
Мы с бомжем — одинаковой породы.
Внутри меня — нет дома, адрес пуст.
Внутри меня — нет дома, адрес пуст.
И тени — фас! — бросаются с фасадов.
В моём мозгу свирепствуют де Сады,
А сад плоды роняет наизусть.
Лоза гудит в преддверьи новых вин.
Платон мне друг, но истина дороже,
И нет её в вине, и в споре тоже,
И в бледной платонической любви.
Кругом — макулатура октября.
Поэты прячут в строки вожделенье.
Я дат не помню — смерти и рожденья,
Я помню лишь крещения обряд…
Я помню лишь крещения обряд,
Я помню лишь церковное венчанье,
Я помню отпеванье, поминанье…
И вехи эти — вне календаря.
Упали в почву тридцать семь семян,
А я ещё бы столько же хотела б!
Земля уже притягивает тело,
А небо тянет душу на себя.
Женщина, тоска и муза
По звуку — писк, по вкусу — кислота,
По знаку — минус, женщина — по нраву,
Моя тоска читается с листа
Легко, как будто жизненная правда.
И нет тебя во мне, меня — в тебе…
Как принято в последнем рок-н-ролле,
Сломаю музе череп и хребет,
Но ей не привыкать к подобной роли.