БОЛЕРО

… Мотылёк бился в пугливом пламени свечи, отражённом настенным зеркалом. Глядящийся в него видел то, как сам стал вытягиваться… удлиняться точно на рисунках Модильяни… а затем медленно выплёскиваться в собственное отражение… перемешиваясь с ним, и теряя себя безвозвратно…
…Когда наваждение спало… он думал о том, что, вот, позабыты времена, когда еще помнил себя… наверное, так оно и было, раз уж думал об этом…и помнил себя, и чтил в себе Бога…

Снова заставил себя заглянуть в зеркало… казалось, припомнил нечто… казалось, некая грань… одна из множества… вспыхнула, отразилась и…
а теперь, вот, лишь мерцание свечей… да некий луч… и он, отразившийся в настенном зеркале… блеснул так… радугой помаячил… и сгинул…
собственное отражение отталкивало похожестью… но это было только внешнее сходство… из-за зеркала глядел другой… двойник… и тоже оценивал своего визави…
Отражению он не понравился. У зеркала стоял неопрятный мужчина с тупым, бессмысленным взглядом раздраженного на весь мир человека…
Покривлявшись, другой заставил его проделать лицевыми мышцами те же манипуляций, придав себе, как отражению, вид беззаботного и счастливого человека. Словом, из зазеркалья вынырнул поэт, скоморох и пересмешник!.. бегущий человек… он звал за собой… туда, в даль, подальше от серьезных раздумий и пустых разговоров… быть может там, из внутренней тишины являлось нечто неподвластное ни времени, ни законам, ни его собственным желаниям?..
«Странно», — подумал всклокоченный человек, глядя с нескрываемым любопытством в зеркало. Ощущение того, что с кем-то поменялся местами, теперь уже не оставляло его.
«Собственно, — успокаивал он себя, — зачем кому-то нужно меняться со мной местами?..»
Простая догадка мурашками пробежала по рукам. Он сжал кулаки и увидел на руках «гусиную кожу». Руки были чужими, инородными… ну… не его это были руки! то есть… конечно же – его… но он не мог не видеть того, что отражение показывало не одну, а две пары рук…
с трудом проглотив слюну, он оторвал взгляд от зеркала и принялся изучать свои руки… руки, как руки!.. обычные!.. человеческие руки… такие же, как у всех… ничем не приметные руки… исполненные во плоти… но стоило перевести взгляд на зеркало, как ничего не оставалось делать, как только мириться с очевидным… вторая пара рук тоже принадлежала ему.
— Да! – рассмеялся в нем скоморох. – Сегодня у тебя столько рук, сколько у танцующего бога Шивы. И как танцующий бог, ты обязан знать, что две пары рук – еще не предел!. – Скоморох скалил зубы, а в сердце у него поселился холодок…
— Их может быть отражено гораздо больше! – выкрикнул он другому.
— Конечно, невозмутимо согласился тот, — ведь две пары рук Шивы – это лишь трепещущие крылья любви и вдохновения… Того самого вдохновения, которое хоть один раз, но должен был испытать ты, живущий на Земле!
Вряд ли это походило на состояние восторга… скорее – это было предощущением… наитием чего-то, чему еще предстояло проявиться в одной вспышке случайного озарения. В растерянном человеке зрело что-то пугающее его самого… зрело нечто такое… что сродни утренней заре… когда не ты, а изумленное чудом дитя… во все глаза глядит на пробуждение мира… и благодарная мысль о ночи, как о возможности не быть… ночь – смерть – освобождение…
— А этот скоморох – всё ещё ребенок… – произнес он рассматривая свои руки. – Ребёнок, который ещё что-то помнит… но что?!. что он помнит, этот ребенок?
— Он помнит все… и уже ничего… — отвечал скоморох…- он не помнит ни первого вдоха, ни последнего выдоха… Словно родился для крика мучений… и страха смерти… но вспышки!.. озарения!.. и сами раскрываются объятия… для любви!.. и не из страха любишь… а… просто любишь чьё-то присутствие… и так!!! что не боишься это потерять!..

Он слушал скомороха и с ужасом понимал, что ничего не помнил… но тогда откуда это чувство полета?!. почему так сладко замирает сердце?.. и – испуг!..: «не сейчас!.. потом…»
… а потом – это многим позднее…как память… память о том, что выдох сродни смерти…
… и был выдох…
финал свершённого танца…
и был выдох любви, пережившей себя…

просто – выдох… выдох крылатого руками бога…
Выдох бога Шивы…
…это потом, спохватится в нем писатель… это потом, писатель будет искать слова… а теперь, по его разумению, творилось чудо… или колдовство…
теперь он смотрел на всё мудрыми глазами грустного шута…
и хотелось сбросить всю тяжесть, хотелось очиститься… отмыться от собственной грязи, и чужих прилипчивых мыслей… от всего лишнего… отпустить искрометные мысли и вернуть фантазиям порожденные ими эмоции… и никакой отсебятины… ничего лишнего!..
магия момента творилась его собственными руками… парой тех самых «лишних» рук, коими повелевал явленный зеркалом другой…

танцующий бог Шива…

случилось это в горах… неподалеку от Тверии… рядом с деревней Магдала… в пещерах Арбель… Три машины въехали на небольшую низменность, представляющую собой не только подножие горного хребта… Это было место, где единственный утес, однажды встав на дыбы, так и противостоит тому хребту… по сей день…

Казалось… здесь еще не затихли страсти иудейских повстанцев… и витает дух крестоносцев… достроивших пещеры в неприступный форт… а после, сброшенных Салладдином в пропасть… и алый колонит у подножия утеса… словно опиумный мак проросший на крови… забытая любовная история… красным отмечены места, где излившаяся страсть… кровью утолила жажду земли …
…маленький, сутулый человек стоял у подножия утёса… он думал о вечном противостоянии… и в угоду фантазии, наотрез отказался подниматься со всеми к пещерам хребта… его чувствами овладел утес… он представлял себя таким же мятежным… отделившимся…
Моросил мелкий мартовский дождь. Небольшая арабская деревенька, уютно разместившаяся неподалеку, давно устала пребывать в состоянии вечного ожидания обещанного когда-то чуда… Чего ожидала она? Повторения уже свершенного? Продолжения забытого?.. Быть может, белый абрис минарета, тычущий восставшим фаллосом в небо, и был тем самым ключом к неким удивительным, давним, и, порядком позабытым, событиям?
Той смотрел на то, как компания поднималась в гору… гуськом… по единственной тропе, ведущей к природной цитадели… у них сейчас своё кино… Ему же захотелось побыть одному. Что-то происходило в нём…
— Только сумасшедшие могут в дождь ходить по горам, — неловко улыбаясь, произнесла, вернувшаяся к машине Светка.
Она смущенно посмотрела в сторону восходящей группы друзей и помахала Матвею рукой.
— не люблю я деревню с ее мухами и комарами.
— Не любишь природу? – участливо спросил он… да так, чтобы Ветка поняла: помешала…
— Я красивую обувь люблю, Той – дружелюбно посмеялась Ветка, — а красивая обувь не вяжется как-то, с грязью и навозом… надеюсь, что больше не помешаю…
Припустивший дождь загнал их в машину.
«Покурим?» – спросила Ветка. И они покурили. И он, не отводя взгляда от пещеры, поведал Ветке о своих смутных ощущениях. Он говорил об этой встрече с утёсом, как о свидании… ибо это была не только встреча с утесом, некогда давшим приют реальному бунтующему духу… но и с самим духом…
— Вон в той пещере!..
Дождь прекратился. Той вышел из машины. Взглянув на небо, в котором снова сияло солнышко, он оглянулся туда, куда пошли его друзья, ведомые Ликой. Они шли туда, где в обнимку с многочисленными наложницами-пещерами возлежал скаредный хребет. Казалось, тот и теперь не без ревности взирает на пещеру, так ни разу и не принадлежавшую ему.
— Мне кажется, я помню эту пещеру, – сказал Той. – Должно быть, здесь происходило что-то важное. Чувство такое, словно все здесь родное… будто жил я здесь… точно это моя земля. – Той развел руки в стороны. Но на сей раз, это был не жест бессилия, нет. Так раскрывается цветок лотоса, так распахиваются крылья для полета!.. так возвращаются домой!.. так бросаются в объятия долгожданной любви.
— Ветка, только представь… мы все здесь – не случайно… словно, вернувшись из рассеянья… наши души собрались, чтобы… снова взорваться Любовью!
Светка хохотала, а Той продолжал сочинять свой рассказ.
— И Лика, и Ктав, и Танка с Пашей, и Шамиль с Татьяной… И Антон!.. Все… все… здесь… не случайно!..
— Я думала об этом… может, всех нас подгоняют какие-то неосознанные воспоминания?
Из вновь набежавшего облачка, обрушилась мартовская морось. Ветка направилась в сторону машины. Той успел заметить, как она едва уловимо сжалась при виде разряда молнии… а та… казалось, та влепила хребту оплеуху!.. за что?.. а хотя бы за то, что бесцеремонно нарушил какую-то там невидимую глазу границу!.. окаменевшие от ужаса пещеры… еще сильнее вжались в своего повелителя!.. да так и остались с разверстыми ртами… постояв еще с минуту под мелким дождем, Той забрался в машину.
— Знаешь, Ветка — в свете молнии ты была ослепительно хороша!
— Да? – глаза Ветки сияли. – А я так испугалась почему-то!..

…Свечи тускло горели, освещая дом неровным светом… грани многочисленных кристаллов вспыхивали, продолжаясь в колдовских звуках музыки… это был мир грез… мир, любовно созданный стараниями его женщины… ее языческий мир…
Легкими кошачьими шагами он прошел мимо… Лика застыла, сидя на ковре в окружении свечей, самоцветов и подушек… весь ее вид изображал отрешение… погружение… нирвану…
… ладно бы так!…
…безошибочно извлек из пирамиды диск Равеля. Когда же повернулся… жена спросила всё еще не открывая глаз… спросила одним из своих многочисленных голосов:
— Что ты собираешься делать?
— Я хочу попробовать… хочу сделать то, на что не можешь отважиться ты, – сказал он, меняя диск.
— Ты всё время хочешь шагнуть в запредельное…
— Я хочу танцевать «Болеро».
— Ты уже пробовал, – внешне очень спокойно говорила Лика. – И у тебя ничего не получилось.
Он хотел ей ответить, но сдержался. Внутренний толчок в область солнечного сплетения принес ему ощущение боли. Лика атаковала… ему следовало бы уметь выстраивать защиту… владеющий знаниями, обязан пользоваться ими.
…вместо спора, навязываемого женой, он перешел к действию.
Пламя свечей метнулось, едва не погаснув… метнулось, чтобы с новой силой разгореться веселыми огнями… метнулось, чтобы кокетливо приукрасить себя… а многочисленные кристаллы, помноженные на грани зеркал, многократно отражали то преображение огня в сияние… в Улыбку… ее торжество…
Магия присутствовала во всем. Она легким дымком благовонных палочек обволакивала и завлекала туда, где далекими отголосками воспоминания струилось будущее…
Магия змеею втекала в душу. И тогда холодок ужаса вонзался в сердце. А по гусиной коже на руках становилось понятно: еще немного и выстрелят, выткнутся стрелами перья крыльев, и будут хлопать они навстречу мудрым, как суфии, и бесконечным, как песчаная пустыня, безграничным звукам пронзительного «Болеро»!..
«Как больно, — думал он. – И где взять силы выдержать ту боль, которая предшествует появлению крыльев? И что это, отголосок неясного будущего?.. шифр?… музыкальный код?.. почему сердце так болезненно откликается на музыку?.. Его собственное сердце… его собственная боль… музыка торжества и скорби… Торжество человека!.. вставшего над самим собой!.. над тем, что называло себя таковым, а теперь, вот, повержено в жестокой битве!.. но торжественная скорбь победителя, подкосила ноги… и… упав на колени… он плакал над собой побежденным…
— Летим! – услышал он голос любимой.
— Летим! – повелевала его любовь.
И словно крылья воздел он к небу руки!.. и оттолкнувшись от края… взлетел над самим собой!.. и безбожный ветер обжигал лицо!.. выдавливал глаза, слезящиеся от соли!.. и сердце сжалось!.. и ни за что не желало разжаться… и был он стрелой… был пулей!.. пущенной по воле неведомого воина… куском раскаленного свинца, несущегося в незримую ему цель… и не было у него больше ни мыслей, ни страха, ни цели… не было и его самого… лишь – свобода!.. свобода полета, свобода, птицы, свобода богов…

Это место, где протекает такой же теплый, как и пролитая здесь кровь, ручеек, ему показал гарцующий на жеребце арапчонок… неподвижно сидя у горячего ручья, Той неожиданно оказался на гребне звуков, привносящих из мира в мир причудливые образы… и… как-то сами собой являлись неожиданные атрибуты грядущих наяву событий…
…в нос ударили запахи раскаленной хамсином пустыни… обыкновенная вонь, что повсюду сопровождает многочисленные караваны… караван, плетущийся навстречу исключением не был.
воняло свалявшейся верблюжьей шерстью; воняли давно немытые человеческие тела; потом и испражнениями вонял песок…
…мало что изменилось с тех пор, как выступил в путь этот вечный караван… менялись лица погонщиков, менялись верблюды… их поклажа!.. день сменялся ночью, жаркое лето уступало пески дождливой зиме, но запах от каравана оставался неизменным…
…как-то сложно было поверить в то, что среди прочего, было здесь все необходимое… и красавице и воину… и владыке и рабу… и тайным повелителям могущественного Востока…
были здесь оливковое и сандаловое масла… мирт, всевозможные благовония… пряности, афродизиаки… был и турецкий табак, и индийская конопля, и ферганский опий, и корни мандрагоры для напитка любви…
… яды и противоядия… орехи, хна, изюм… мёд и свечи…
масляные лампы и светильники, украшенные искуснейшими чеканщиками и ювелирных дел мастерами… талисманы и обереги… немыслимой красоты каменья, украшающие шкатулки, и ковчеги, в которых хранились и священные свитки Торы, и пергаменты Египетской Книги Мертвых… иные книги были обернуты китайским шелком… иные сокрыты под толстыми кожаными переплетами, запечатанными каменьями…
Впрочем, камни присутствовали везде… они красовались в безумных поделках ювелиров, и соблюдали строгость стражей в предметах культовой магии… камни набирались для чёток и амулетов властителей… они были в амулетах, предназначенных для дорогих наложниц, и сверкали в роскошных платьях, сотканных для господ рабынями… камни венчали ножны дамасских клинков и ружей… щедро рассыпались самоцветы хранителями искусства оберег и прочих хитроумных поделок… знали цену камням мастера Востока…старые… и не всегда добрые колдуны…
за время пути к каравану прибивалось много разного люда… были среди прочих и мудрецы, чьи потрескавшиеся на солнце рты сомкнула неутоленная небом жажда… Казалось, их познание несло им лишения… боль и страдания… их мудрость была горька и невыносима…
Но прошел караван мимо… и растаяла в мареве горячего песка вонь… а он всё стоял неподвижно на границе между реальностью и миражом… по одну сторону – всё те же мудрецы, с их неутолённой жаждой… лишения…страдания…боль…
горько!.. знакомо… невыносимо!!!
… а по другую сторону – полное неведение… и обещанный полёт!!!
И он на краю скалы… словно птицу провожает в небо душу … отдаёт почести поверженному в себе воину…
— Летим! – вскрикнула нетерпеливая любовь, ревниво метнувшаяся ему навстречу…
…и земля ушла из-под ног… он забыл… потерял себя!.. лишь на мгновение… забыл, что из гусиной кожи уже выткнулись перья!.. забыл, что стал крылатым!!!
он взлетел… но только после того, как оплакал тело… сброшенное вместе с гусиной кожей…

Кацрин. Май 2000