***
открывай-ка, дружок, бестолковый словарь
на одной из последних, где ямб и январь
комментарии будут излишни
всё равно что окно растворил, а в окне
то ли медленный снег на дневном полотне
то ли это цветущие вишни
в общем, белым по белому начерно вкось
точно шарик теряет несущую ось
и становится беспозвоночным
не удержится бедный, а я не держу
я и сам, между прочим, иду по ножу
сделав ручкой чудовищам блочным
я и сам как бы взвешен и найден пустым
вместо ворота — ворон, скворешник — костыль
арлекин с валтасаровской рожей…
и летит биополем (замёрзшим, заметь)
на серебряном пони сестра моя Смерть
обволакивать брата порошей
Романс о царе Итаки
… едет искать по свету
хлеба и поцелуя
Ф. Г. Лорка
Едет барон цыганский
из Петербурга в Кремль.
Входит в залив Балтийский
старая квадрирема.
Контур её углей чер-
нее. Гребцы усталы.
Яростно шепчет вечер:
— Люди, откройте ставни.
Люди, Улисс вернулся,
доблестный царь Итаки!
Крутят спириты блюдца.
Пляшет медведь во фраке.
Маги пронзают кукол —
не по злобе, а просто…
Клоун смеется глупо,
Феникса кормит просом.
Люди, Улисс вернулся,
да не один, а с цирком!
Жаль, что биенье пульса
не услыхать под цинком…
Яростно шепчет вечер:
— Люди, заприте двери.
Высохший лик отмечен
огненным знаком Зверя.
Бурые кровли
нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый
О. Мандельштам
Здравствуй, Паллада. — Паллада глядит в небеса.
А над Элладой не то чтобы клин поднялся —
пара трирем, паутиной обвитые мачты.
Осень, наверно. Триремы летят на юга.
Греки в таверне плечами пожмут: на фига?
Бурые кровли. И солнце краснее команча.
Кто там южнее? Вандалы? Вандалов давно
выгнали в шею преемники греков. Окно
утром откроешь — гостиничный номер проветрить,
холодно станет и видишь не Музу, а zoom
площади старой, текущую сверху лазурь,
бурые кровли и чернорабочих на верфи.
Бурые кровли. И по барабану, my dear,
мне — сколько крови впитает парадный мундир
лорда Итаки, покуда веселые свиньи
розы Цирцеи бессмысленно топчут, и день
мерзнет в прицеле, где демоны ищут свой дем;
кроме Сократа, никто не общается с ними.
Бурые кровли. И вдруг налетает снежок.
Выйдет из комы какой-нибудь местный божок,
слезет с Олимпа — под горкою рыщут якуты.
Юг или север — куда бы тебя ни несло —
тень Одиссея услужливо держит весло…
Нет, не мигрень, но добавь-ка, Ксантиппа, цикуты.
* * *
С прозрачной птицей борется Иаков.
Следы борьбы впечатались в пространство.
Течёт речушка, все глаза проплакав,
впадая в транс и выходя из транса.
День подставляет профиль альбиноса
тугому ветру на лесной поляне.
Лимонный диск пророс картошкой носа
под кучевыми серыми бровями.
Бегут по лбу зеленые морщины…
Крылатый бык беседует с подпаском.
И, не мигая, смотрит из лощины
замшелый идол в платье ханаанском.
Новозаветное
1
У Ирода то казни, то балы.
Зайдёшь с докладом — отвисает челюсть.
Сдвигаются массивные столы
и суетится вкрадчивая челядь.
А в Вифлееме — музыка в цвету,
парящий хлев со спрятанным младенцем.
Садится Понтий на плетёный стул
и созерцает маленькое сердце
на грубом блюде с трещиной по всей
длине и свет в рукав широкий прячет…
Лев муравьиный роется в овсе.
Роятся сны и ничего не значат.
2
Не держит звёзды золотистый клей;
подует ветер — тотчас их рассеет.
Встречает фарисея саддукей
и оба превращаются в ессеев.
И тут же утро открывает глаз
из красной яшмы… падает монета.
Так зыбко всё, что оболочки нас
перетекают в разные предметы.
Горят мезузы. Лестница горит —
та, по которой ангелы… И Плотник,
скрестивши руки, постигает ритм
столпов песчаных и существ бесплотных.
* * *
Может быть, ты еще жив… Но это уже не важно.
Многие здесь не любят тебя — это их дело.
Смотри как бушует снег, как медленно и вальяжно
в серебряном кресле бурь, не имея предела,
откидывается день… Какие, к дьяволу, бури?
Не знаю. Спроси у тех, кто стоит за порогом
на хрустальных ногах или у той бабули,
вяжущей свитера хмурым единорогам.
Смотри как падает луч в обморок. И оттуда,
где расставляют сеть снежному человеку,
движется караван из одного верблюда,
вмерзшего в реку.
Не гадай по руке
не гадай по руке, ибо линии смоет вода
в черепном коробке — отсыревшие спички стыда
Купидон на посту прижимает к груди АКМ
зубы Кадма растут в челюстях неевклидовых схем
а в Троянском коне завелись боевые кроты
и до самых корней пробирает боязнь темноты
фокусируешь взгляд, да выходит из фокуса свет
силуэты дриад растворяются в черной листве
и летишь до утра, простирая стальные персты
то по Лысым горам, то над лентой сухой бересты
быстрым небом разлук, провожаемый лаем собак
гастролер-демиург с самодельною бомбой в зубах
* * *
В железной клетке жили короли.
Дрожало небо в пепельном исподнем.
А в богадельнях карлицы плели
паучьи сети ревности Господней.
И что-то было в мраморных скотах,
в тех улицах, простертых без сознанья,
в том городе, стоявшем на китах
и не имевшем точного названья…
Я здесь остановился в декабре,
снял особняк и больше полувека
играл на скрипке, доходя до «ре»,
в одной из комнат с окнами на реку.
Дождь
Скользящий шелест. На траве улитка
рогатая, и смотрит, как живая;
и нежно улыбается поэту,
который растворяется в тумане.
Овал оврага. Дождь в кустах зеленых
так горько плачет…
Что за туманом? — Башенные шеи,
встревоженные голоса и всхлипы
вдоль раковин морских ушей, а также
пылящиеся гипсовые руки,
усеявшие побережье… Выше —
лицо луны — сквозь пелену и пену —
скривилось над большими валунами
холодных волн…
Прозрачный воздух льется
на лоб скалы.
Пан в лиственном дурмане
следит за нимфой; мощные колени
дрожат от напряжения…
— Что дальше?
— Тростник развязки в нимбе серых капель.
Скользящий шелест. Заспанные нивы
лежат, прогнувшись, словно половицы,
под влажными подошвами… В тумане
петух и ангел падают с насеста.
Брюзжит и брезжит.
БОРИСУ ПОПЛАВСКОМУ
* * *
За стеною жизни…» — никогда не
говори о том, что за стеною.
По бульварам листья раскидали —
золотые с алою каймою.
Видишь лица тёмные пустые?
В изголовье осени — рябины…
Над водой качаются мосты и
статуи в помёте голубином
по аллеям ходят, по аллеям.
На колени падают и плачут.
Выезжают духи из молелен,
призраки на бирюзовых клячах.
Дворники костры разводят, видишь?
Говорят на варварской латыни.
И дрейфует в небе то ли Китеж,
то ли я не знаю, да и ты не…
Жёлтый, а потом ещё багряный.
Витражи из музыки и боли.
Это цепенеют тополя на
старой фотографии в альбоме.
Ну, не старой. Года три тому как…
На скамейке скалится мужчина.
Точно ангел выстрелил из лука
и стрела от сердца отскочила.
Точно параллельно, параллельно
всё тебе и, криво улыбаясь,
подаёшь растяпе парабеллум
или что там, я не разбираюсь.
Зимние сказки
1
Говорили двое в комнате над миром
А в окне был виден яркий белый дом
Б. Поплавский
Говорили двое в копоти над миром,
а внизу в долине строился Содом.
Месяц в мышеловке, подавившись сыром,
облепил лучами близлежащий дом.
Там играли дети в комнате глубокой,
пили лимонады, приручали сов.
Юноша-мечтатель, не нашедший Бога,
прилетел из ада с чемоданом снов.
Сел на подоконник, сочиняя вирши,
одолжил у ветра серебристый мел…
Чёрным толем ночи покрывая крыши,
Рождество носилось в обществе химер.
И катились звёзды статуям в ладони.
Пламенели щёки. Бронзовели дни.
Плачущий волшебник, прискакав на пони,
зажигал на ёлках адские огни.
Засыпайте, дети. Дети, вы устали…
Кварцевые пальцы тянутся к ключу,
запирают души в голубом кристалле —
Снежной Королеве это по плечу.
До свиданья, сказка. В опустевшей детской
толстый лысый мальчик отстегнул крыла.
Каменеют годы за беседой светской.
Снеговик растаял. Няня умерла.
2
Этой сказке не видно конца;
это песня летящих снежинок,
белый танец людей без лица,
смех химер на диванах пружинных.
Это ты, выпускающий пар
изо рта, откололся от неба,
и в прабабкино кресло упал,
и поехало кресло по снегу…
Не упрямься. Закрой же глаза.
Что нам Герда? Разбойница что нам?
Карл в коралл превратился… Вокзал
неподвижен за темною шторой.
Острый месяц. Готический стиль.
Курим опий. Молчим. Привыкаем.
Никого не удастся спасти.
Каждый мальчик становится Каем.
Оставайся же в кресле, пока
синий Норд не коснется свирели.
Засыпай и дождешься звонка —
снимешь трубку в ином измеренье.
Прыгнет сердце некстати и вдруг
(будто ангелы дернут за леску).
И споет тебе песню Симург —
чудо-птица кровей королевских.