Командировка

За окном шел дождь. Ветер, налетая, заляпывал крохотными каплями стекла окон, да так, что за ними ничего не было видно. Потом дождинки скатывались вниз, и в номере светлело. Делать было нечего, в город не выйдешь, и Алексей решил сделать отчет по рекламации. Он сел за стол, достал из черного «дипломата» бланки и стал писать.
Командировка, рассчитанная на пять дней, кончилась неожиданно быстро — в один день. Причина рекламации, из-за которой его направили на завод, оказалась пустячной, и Алексей был доволен скорым исходом дела. Тем более, что в городе этом он не был без малого пятнадцать лет. Ему очень хотелось походить по улицам, по знакомым местам и вспомнить далекие годы. Алексей пообедал в небольшом гостиничном ресторанчике и уж было пошел в город, да заморосил дождь и задул ветер, и он возвратился в номер. Закончив с отчетом, он с наслаждением потянулся, зевнул. Потом прошел к тумбочке, где стоял маленький телевизор, щелкнул выключателем и, не раздеваясь, плюхнулся на заправленную кровать.
По телевизору шли местные новости. У кого-то брали интервью. На фоне комбайна крупным планом показывали налитые колосья пшеницы. Потом появился диктор. Алексей от неожиданности даже вскочил: диктором был Андрюха Калымов, друг детства. «Надо же, — приговаривал Алексей и всю передачу рассматривал Андрея с какой-то ревнивой придирчивостью. — Ну, Андрюха! Ну, дает! Серьезный -то, подлец».
Когда кончились новости, и начался фильм, Алексей решил позвонить на студию. На студии долго не брали трубку, потом наконец ответили. У Алексея часто забилось сердце.
— Будьте добры, Андрея Калымова к телефону, — как можно спокойнее попросил он.
— Я слушаю вас.
Алексей не удержался и радостно заорал.
— Здорово, Андрюха! Ха! Ха! Левитан местный. Да это же я, Лешка! Загребин! Вот, приехал в командировку. Из гостиницы я. Включил телевизор, смотрю — ты. Я рад, Андрюха! Ты как живешь? У тебя есть время? Расскажи, как в Центральном? Давно был? — молотил Алексей без передыху. Потом разом примолк. Его не перебивали. — Ты что молчишь -то, Андрюха?
— Здравствуй, Алексей, — сказали на том конце провода очень спокойно. — Значит, в командировку к нам. Надолго?
— Да на неделю! — опять закричал Алексей.
— Завидую, старик. А я вот занят по горло. Как у тебя дела?
Тон у Андрея был полуофициальный, как у вежливого директора в кабинете: вроде и выгнать нетактично, и разговаривать не о чем. Алексея это неприятно кольнуло.
— Да дела-то, — смешался он, — чего там. Потихоньку. Спасибо. Ты когда был в Центральном? Отец, мать пишут?
— Знаешь, Лешка, по совести, то давно я не был в деревне. Мать пишет. Иногда. Не часто. Вероятно, все хорошо. Лешка, ты уж прости ради бога, мне сейчас совершенно некогда. Если можешь, позвони попозже, хорошо?
— Можно, отчего же, — уже тихо ответил Алексей и положил на рычажки трубку.
На душе было тяжко, обидно было и почему-то стыдно. Алексей даже растерялся. «Вот ханурик, — только проговорил он, укладываясь в кровать, — вот это ханурик так ханурик».
Вспомнилось детство. Мать Андрея да отец — тетя Аня и дядя Ваня, выделяли Лешкиной тетке Лиде участок под картошку на своем большом огороде и по осени копали ее вместе. Чего уж они с Андреем не поделили, Алексей не помнил, только Андрей с размаху полоснул складешком по Лешкиной руке. Лешка, конечно, заорал. Тетка Лида испугалась и, сдернув с себя платок, стала перевязывать Лешкину руку. Тетя Аня, выдернув на ходу сухой стебель подсолнуха, стала колотить им испуганного Андрюху. Потом их, орущих, развели по домам.
А как-то раз, когда у Андрюхи никого не было дома, они открыли ящик маленького кухонного стола и, вытащив оттуда целую кучу алюминиевых ложек, принялись их ломать. Кто больше. Выиграл Андрюха. Пока Лешка кряхтел над столовыми, Андрюха лихо расправлялся с чайными. Потом очень долго шли на равных. Остановились, когда осталась одна большая ложка из нержавейки. Тут же решив, что им здорово попадет, «спортсмены» спрятались на сеновале. Закопались в сено и стали ждать, поглядывая сквозь щели дощатых стен.
Сначала появилась тетка Аня. Она вошла в дом и скоро вышла оттуда с узелком из цветастого полотенца, постояла чуток и решительно направилась в сторону Лешкиного дома, позвякивая ломаными ложками в узелке, как гусар шпорами. Вернулись они вместе с Лешкиной теткой. Долго сидели на крыльце, а уж искать их стали ближе к вечеру, когда пришел Андрюхин отец. Бабы побежали в деревню, а дядя Ваня остался сидеть на крыльце и все курил свои папиросы -гвоздики. Лешка не выдержал первым.
— Давай сейчас выйдем. Потом хуже будет, — шепотом предложил он.
— Выдерут ведь, — тоже шепотом отозвался Андрей.
— Все равно сечь будут, хоть сколь сиди.
— Ну, айда, только ты первый. Твоей же тетки нету.
— Ладно, айда.
Насчет того, высекли ли Андрюху, Алексей на знал, а вот его только ладошкой отхлопали по заднему месту — и все. Не больно, но все же для приличия сильно блажил. Алексей еще долго ворочался в постели, а когда вспомнил о телефонном разговоре с Андреем, решил завтра же съездить в Центральный, хоть на один день. С тем и уснул.
До Центрального ходило четыре обшарпанных деревянных вагончика на паровозной тяге. Поезд часто останавливался, а трогаясь с места, так дергал, что Алексей больно ударялся лопатками о спинку деревянного кресла. Сосед Алексея, цепко ухватившись за сиденье, приговаривал:
— Вот же, всю дорогу так. Ты, парень, держись, как я, когда он трогает, а — то шею сломаешь.
Алексей тоже хватался за сиденье, и так до самого Центрального.
Когда поезд остановился, Алексей вышел в тамбур, соскочил на галечную платформу, которая какой была, когда уезжал, такой и осталась: никакой станции, только галечная платформа. Сейчас надо было пройти по проселку до болота, на котором они когда-то собирали щавель и клюкву, и по лежневке — прямо в деревню. Теперь через болото проходили две лежневки — старая и новая. Новая была поставлена на деревянных сваях и возвышалась над старой. По старой машины, видно, уже не ходили, доски ее почернели, измахратились и почти лежали на трясине. Промоина справа так и осталась, даже шире как будто стала. В этой промоине и он, и Андрюха научились плавать. Через ее середину была перекинута широкая доска, бабы на ней белье полоскали. Ухватившись одной рукой за эту доску, два друга и учились плавать, усердно колотя ногами по холодной воде. Прежде чем купаться, собирали дрова для костра, иначе не отогреешься. «Сейчас, — думал Алексей, — ни за что не полез бы в эту яму. Страшно».
Он еще немного постоял у черного зеркала болотного омута и быстро зашагал в деревню. Перед домом остановился. У калитки, распахнутой настежь, валялись неколотые чурки и уже довольно большая куча наколотых дров. Дрова эти еще надо было перетаскать к бане и сложить в поленницу. С Андрюхой они быстро расправлялись с этой работой.
Он прошел во двор, ступил на подгнивший кое-где деревянный настил, ведущий прямо к крыльцу дома, и только сейчас по-настоящему осознал, где он находится. Ему казалось, что никогда он отсюда не уходил, и что вот сейчас выскочит Андрей, и они охапками будут носить поленья к бане, а потом керосином отмывать почерневшие от смолы ладони. И как-то грустно становилось от сознания того, что ничего этого уж быть не может.
Алексей вздохнул и, аккуратно прикрыв за собой калитку, прошел к дому и тут же увидел дядю Ивана, который, кряхтя, выволакивал из бани окутанную паром жестяную ванну с вываренной для свиней картошкой.
— Дядь Вань, — негромко окликнул Алексей.
Тот крякнул, оторвал руки от ванны и, ухватившись ладонями за поясницу, тяжело выпрямился. Алексей сразу подумал, что узнал бы это лицо везде, пусть сильно в морщинах и щетинистое»,но узнал бы.
— Лешка, что ль? — всматриваясь и узнавая, спросил
дядя Иван.
— Я, — Алексей улыбнулся.
— Ну, здравствуй, сынок, здравствуй, — Слеза у дяди Ивана зацепилась за щетинку на щеке, потом упала. Он сгибом большого пальца протер у переносья глаза.
— Ты не смотри на меня, Лешка, у стариков близко слезы. Пошли-ка в хату.
Они вошли в дом, и Алексей опять все узнавал: книжная этажерка с радиоприемником сверху, кожаный диван, покрытый чистым лоскутным одеялом, круглый стол посередине, сундук у левой стены и большая с шарами кровать. Все то же, что и раньше, только телевизор с наброшенной на него накидкой был новым в этой квартире. Дядя Иван стоял сзади, привалясь плечом на дверной косяк, и смотрел, как Алешка бережно перебирает старые-престарые пластинки.
— Да не копайся ты. Давно бы уж выбросил их, а как возьмусь, жалко. И мы их с матерью слушали встарь, и вы с Андрюхой. Жалко.
Алексей усмехнулся про себя. Вспомнил, как они с Андреем в свое время перебили добрую половину пластинок и, расплавляя осколки над печкой, делали себе домино. Из затеи, правда, ничего не получилось, опять были неприятности…
Скоро прибежала тетка Аня. Вот ее бы Алексей не узнал: совсем бабкой стала тетка Анна, бабка и бабка. Они тоже обнялись, только тетка плакала откровеннее. Алексей пригладил рукой ее седые прямые волосы, легонько усадил на диван, а сам сел напротив, на коричневую крепкую табуретку.
— Да не плачь ты, теть Ань, а то я сейчас тоже как зареву, и будем сидеть, половики мочить.
— Да и правда, — тихо сказала она, утирая платком глаза. — Что это я, на самом-то деле.
За столом, когда все уже было приготовлено и все уселись, тетка Анна опять всхлипнула и только сейчас заговорила об Андрее. Алексей до этого тоже и словом не обмолвился о нем, догадывался, что в доме это больная тема. А тетка Анна не выдержала.
— Андрюха -то наш, уж семь лет как дома не был. Забыл совсем. И писем-то нет. Только вот по телевизору и смотрю на него.
Плакала она бесшумно, только шмыгала носом, не вынимая лица своего из большого узорчатого платка. Дядя Иван хмурил брови и смотрел в стол.
— Вот всегда ты так, мать. Ну зачем людям-то настроение портить. — И повернулся к Алексею.
— Правда, Лешка, ты уехал отсюда, когда тетка твоя померла, и Андрюха тогда же почти следом. Через семь лет появился он после и-то на два часа. «Дела, — говорит, — отец, дела». Мать, вона, пишет ему иногда, посылки, бывает, шлет. А я нет. И не буду. Тяжело, а не буду.
И все, больше конкретно об Андрее не говорили. Так, в общем. Рассказывали о своем житье-бытье, слушали старые пластинки и до поздней ночи, до хохоту, вспоминали их с Андреем проказы.
Утром Алексей встал рано. Вышел на улицу, прямо из бочки, стоящей под крышей, сполоснул лицо и пошел на шум возни, доносившейся от стайки. Дядя Иван кормил двух больших чушек. Те, похрюкивая, лезли ногами прямо в чан с едой. Алексей наклонился, почесал у борова за ухом.
Дядя Иван, не глядя на Алексея, спросил:
— Ты, Лешка, когда едешь-то, сегодня?
— Да, дядь Вань. Вечером и поеду. Домой надо. Я еще с гостиницей не рассчитался.
— Ну, езжай, коль надо, — с обидой сказал дядя Ваня.
А Алексей подумал: «Если получится, в отпуск сюда приеду».
Он прошел в дом. На кухне сидела тетка Анна и сечкой крошила в деревянной ступке грибы. Рядом со ступкой лежала горка накрошенной уже капусты.
— Вот, пирожков сейчас напеку. С капустой и грибами. Вы с Андрюхой, помню, от печки не отходили, когда я пекла.
— Теть Ань! Мы к вам в отпуск приедем. Всей семьей. Хорошо?
— Лешенька, ради бога. Пообещал, так будем теперь ждать, — и опять забарабанила сечкой.
Вечером, когда Алексей стоял на платформе и паровоз дал первый гудок, тетка Анна сунула ему в руки узелок, очень похожий на тот, в котором она когда-то несла разломанные ложки.
— Тут пирожки на дорогу. Возьми, Лешенька.
Расцеловались, попрощались, и Лешка поехал. До города было ехать пять часов, и Алексей долго раздумывал об этом своем гостевании, об Андрее, о себе. С грустью представлял, что и его дети когда-то сделают так же: уедут куда-нибудь к черту на кулички — и ни слуху, ни духу.
Алексей не заметил, как поезд, замедляя ход, подходил к станции. Прибывали не на главный вокзал, а на старый: одноэтажный и деревянный, подальше от оживленных центральных путей. Алексей спохватился, когда поезд на прощанье еще раз дернул и стал. Он взял свою ношу, узелок с пирожками, прыгнул на дорожку перрона и побежал к остановке автобуса. Там удачно поймал такси, сел на заднее сиденье, сказал: «На телестудию».
Когда подъехали к ярко освещенному зданию студии, Алексей попросил водителя: «Ты подожди чуток, я мигом. Мне еще в гостиницу надо».
В вестибюле прямо у входа сидела немолодая уже вахтерша за полированным столиком с красным телефоном и читала книгу. Увидев Алексея, она сняла очки чуть наклонив голову, спросила:
— Вам кого?
— Мне бы Калымова, диктора вашего. Срочно надо, — и он для убедительности провел ладонью по горлу. Вахтерша взялась за телефон.
— Андрей Иванович? Андрей Иванович, тут вас у входа мужчина спрашивает, говорит, срочно нужен. Ага, — и положила трубку. — Сейчас выйдет.
Андрей вышел быстро и остановился у дверей как вкопанный.
— Лешка?! Откуда здесь?
— Из Центрального, — сразу же бухнул тот. — Выйдем-ка на минутку. Не задержу.
Они вышли на светлую площадку перед входом.
— Ты вот что, — начал Алексей, — многое хотел тебе сказать, да передумал. Сам недалеко от тебя ушел. Ты, Андрюха, съезди в Центральный. Неохота на слезу жать, но съезди. — Он сунул Андрею узелок с пирожками, усмехнулся растерянно и пояснил:
— Там пирожки с капустой и грибами. Ну, бывай. Алексей легонько хлопнул друга по плечу. И уже спускаясь по ступенькам, остановился и сказал:
— Серьезно, Андрей, отпросись с работы и махни в деревню на пару деньков. Надо.
— Ты думаешь, я не понимаю. — Андрей стал спускаться. — Понимаю, но знаешь… Может, зайдем ко мне? Поговорим.
Алексей покачал головой.
— Спешу, Андрюха, спешу. У меня ведь тоже дела, — и повернувшись, побежал к ожидавшему его такси.
Когда машина делала разворот, Алексей обернулся. На хорошо освещенной площадке стоял Андрей с цветастым узелком в руке. Точь-в-точь как Иванушка на распутье. Только из двадцатого века, при галстуке.