АНГЕЛ СЕРЕБРИСТЫЙ.
Роман.
Вместо пролога.
Появление ангела.
Владимир Давыдов, удовлетворенно откинулся на стуле, устало потянулся всем телом, и в последний раз окинул взглядом стол, за которым он просидел, почти не разгибаясь, весь день. На заваленной всяческим мусором, обрезками листовой меди, инструментами для чеканки, прожженной во многих местах некогда полированной поверхности стола, лежал, гордо раскинув свои чеканные крылья, двуглавый орел- флюгер. Его хищно изогнутые клювы были широко раскрыты, а когтистые лапы, прочно сжимали скипетр и державу, плавно и естественно переходящие в шкив, насаженный на вороненый подшипник, позволяющий флюгеру плавно вращаться даже при малейшем ветерке. Вместо глаз, Владимир вставил орлу два, огненно-алых страза, которые вынул из дешевых сережек своей бывшей жены, случайно позабытых ею, и теперь, ярко отполированный символ монархии, грозно насупив брови, осмысленно и с недовольством казалось, взирал на своего создателя.
— Нет, так ни куда не годится — пробурчал Давыдов,- Пора отдыхать, и так уже всякая чертовщина начинается казаться.
Он вышел из-за стола, прошелся по полупустой комнате (жена при разводе вывезла все, что только смогла), устало опустился на жалобно скрипнувшую раскладушку, стянул через голову заношенный джемпер, и, привалившись спиной на скомканную простыню, тут же провалился в глубокий сон.
И опять, в который уже раз ему приснился ангел. Молодой, идеально сложенный человек, совершенно обнаженный, с небольшими, по отношению к телу крыльями за спиной, неслышно ступая ногами по давно не мытому, пыльному полу, подошел к лежащему Владимиру и присел на край раскладушки. В отличие от общего плана, выглядевшего довольно расплывчато, ангел казался до неправдоподобности реалистичным, очень красивого, серебристо-ртутного цвета.
Даже курчавые волосы на его лобке, по-юношески мягкий пушок на щеках, тонкие пальцы рук с округлыми ногтями – все казалось настолько естественным и живым, что его непривычный цвет, почти сразу же переставал казаться не правильным.
Как и всегда, он молча смотрел на Владимира, слегка покачивая головой, легко и ненавязчиво улыбаясь, не скрывая, однако грусти в своих больших, широко открытых, серебристых глазах.
-Что тебе надо? Почему ты всегда молчишь? Зачем ты приходишь? Если ты мой ангел-хранитель, от чего предупреждаешь? Кто я тебе…? — Вскричал Давыдов, и проснулся от собственного крика. В ярко освещенной утренним солнцем комнате, конечно, никого не было, шторы весело колыхались от утреннего ветерка, проникающего через открытую балконную дверь. Через всю комнату, по оранжевому пыльному линолеуму пробежала вереница следов голых ступней, четко виднеющихся при солнечном свете. Владимир с сомненьем посмотрел на свои ноги. Носки, хоть и не свежие, но все-таки носки, он так их и не снял вчера вечером….
— На дачу, только на дачу брат Володя!- Самому себе скомандовал он,- Иначе ты здесь точно свихнешься в этих четырех стенах.
Он поднялся, и начал быстро собираться, умышленно затаптывая следы на полу. Аккуратно упаковав флюгер в большой, белый мешок из-под сахара, Володя решительно бросил ключи от квартиры в карман брезентовой штурмовки, и с силой захлопнул за собой входную дверь.
Глава 1. Иногда и вредные привычки могут принести определенную пользу.
Чем ближе подъезжала старенькая Володина’’ Ока’’ к Дмитрову, в пригороде которого находилась его дачный участок, тем сильнее чувствовалось приближение грозы. На севере небо почернело, стало не прозрачным, тучи, грязными ватными ошметками носились друг за другом, в темно-фиолетовых проплешинах нет, нет, да и сверкнет, пока еще без сопровождения грома первая, робкая молния. Корявые, запыленные, придорожные березы, застыли в жарком мареве, над раскаленным полотном шоссе, колыхались прозрачные воздушные бурунчики, напоминающие чем-то миражи в пустыне. Перед самым въездом на территорию товарищества, по пыльным окнам Давыдовской малолитражке застучали первые, крупные капли, сначала редкие, одиночные и робкие, но уже через минуту дождь словно взбесился, вода практически отвесной стеной рухнула на землю, превращая обычно крепкие, пыльные дорожки между участками, в непроходимое для машин препятствие, глинистое и склизкое. Последние метры перед своими воротами, Владимир буквально протолкал свою машину на собственных плечах. Почва под колесами стала настолько скользкой, что машина просто полировала ими глину до зеркального блеска, но двигаться по этому суглинистому катку не желала. Несколько раз, упав в грязь и залапав всю задницу “ Оки ” своими растопыренными пальцами, Володя все-таки втолкнул ее в широко распахнутые ворота из ржавой рабицы, замкнул замок, и, прихватив мешок с флюгером, заковылял, широко, расставляя ноги к своему домику.
Гроза бушевала всю ночь. Ветер срывал полуспелые сливы и швырял ими в стекла. Старая береза царапала ветвями по кровельному железу дома, вызывая у Владимира приступы нервного озноба. И лишь под утро, словно по чьему-то свыше приказу, гроза прекратилась, внезапно и резко, в умытое ливнем окно били яркие солнечные лучи, против которых старенькая, рваная во многих местах тюль была совершенно бессильна.
Володя, наскоро попив чаю, подался на улицу. Умытые, посвежевшие деревья радовались солнечному дню, а вокруг старых парковых роз, на прибитой к земле траве, необычными , идеально круглыми нимбами алели пятна сбитых дождем лепестков. Воздух был свеж и насыщен влагой.
— Хорошо!- пробормотал он и, приставив лестницу к крыше своего дома, вынул чеканное, двуглавое чудо из пыльного мешка. В лучах утреннего солнца, орел выглядел еще более зловещим и суровым.- Взгляни, взгляни, в глаза мои суровые, взгляни, быть может, в последний раз – невероятно фальшивя, но, наверное, от того очень громко и торжественно пропел Владимир, осторожно забираясь по лестнице на крышу.
С крыши открывался необыкновенно чудный вид. До самого горизонта колыхалось светло-зеленое море березового леса, а чуть правее, виднелся обрыв песчаного карьера, издалека напоминающий скалы родного Южного Урала. Владимир был родом оттуда, он и дачу — то купил здесь именно потому, что нашел что-то схожее с родным пейзажем. Ностальгия знаете ли….
А вокруг его домика вздымались большие коттеджи красного кирпича, под разноцветными, черепичными крышами. Глухие заборы превращали эти коттеджи в небольшие бастионы, превращая частную жизнь их владельцев в кромешную тайну. Но сейчас, с этой крыши, Володя мог хотя бы на некоторое время ворваться в ТЕРРА ИНКОГНИТО своих соседей. Вон третья уже жена владельца всех ресторанов на Новом Арбате мадам Елена лежит, покачиваясь неглиже в гамаке с большими пушистыми кистями. Красиво лежит, между прочим.
А рядом за забором, ветеран КГБ, соорудив из небольших зеркал, нечто вроде перископа с упоением подглядывает за ней. Ох старый кобель, боец невидимого фронта, быть тебе битым твоей дрожжайшей супругой Клавкой, тем более, что она как раз и подбирается к твоему наблюдательному пункту осторожно пробираясь вдоль кустов черной смородины со старым, стоптанным тапком в огромной руке. Какой пассаж, полковника КГБ и тапком по голове.
А вот и двор моих ближайших соседей. Пятнадцатилетняя дочь их, до странности некрасивая девица с оттопыренными ушами и сволочным пионерским характером, забравшись в глубь малинника и присев на корточки раскурила свою первую, утреннюю сигарету, явно стыренную у папаши. Увидев на крыше Володю, она даже приложила к губам свой палец, мол, что бы не рассказывал ее родичам о курении. Да кури на здоровье, жалко, что ли…
Владимир устроился поудобнее на коньке крыши и начал прилаживать подшипник флюгера к основанию. Через какие-то четверть часа, двуглавый орел, символ монархической России, которой необъяснимо, почему Владимир симпатизировал уже ловил своими мощными ,чеканными крыльями легкий, утренний ветерок. И словно нарочно, поддаваясь течению этого ветерка, из ближайшего леска выплыл необычный, голубовато-белый, искристый шарик. Шаровая молния бесшумно приблизилась к украшенной новеньким флюгером крыше, мгновенье повисело в воздухе прямо над головой застывшего в ужасе Давыдова, отчего у того волосы с тихим треском разом вздыбились, и с легким хлопком втянулась в металлический шкив двуглавого.
Страшная, резкая боль во всем теле пронзила Владимира, в первое мгновенье судорожно обхватившие шкив пальцы руки медленно, словно нехотя разжались, и, обмякнув, Давыдов покатился по скату крыши в низ, на встречу растрескавшейся бетонной отмоске.
Последнее, что каким-то чудом проникло в сознание Давыдова, был истошный, какой-то бабий крик соседской девчонки, тайком курившую в малиннике свою первую, утреннюю сигарету.
.Сознание возвращалось к Давыдову медленно и больно. Тонкие, прозрачные трубки капельницы, какой-то замысловатый прибор с небольшим экраном, свои загипсованные ноги, торчащие из-под серой, влажной простыни с большими, фиолетовыми, треугольными печатями все, что он видел, казалось ему не реальным, расплывчатым, бутафорским. И точно таким же нереальным, ему показалось склонившаяся над ним улыбающаяся во весь рот физиономия Сергея Ручкалова, его бывшего одноклассника.
Бред, всего лишь бред — уверенно прошептал запекшими губами Владимир и снова провалился в глубокое и вязкое забытье.
Одетый в доспехи из толстой, вываренной в олифе кожи с многочисленными бронзовыми бляхами на груди и кожаными же напульсниками, в высоком, отполированным до зеркального блеска шлеме с некогда яркими, а теперь совсем блеклыми перьями, Владимир стоял на одном колене перед человеком, распятым на кресте. Спутанные, волнистые волосы его были пропитаны кровью и потом. Терновый венок, с длинными, как клюв черного ворона шипами, плотно обхватывал голову, вызывая очевидно жестокие боли, хотя, судя по всему, в боли и так, недостатка не было. Толстые, граненые, бронзовые гвозди, сквозь запястья рук и скрещенные в щиколотках ноги, глубоко уходили в грубое, необработанное дерево лежащего в пыли креста. Запекшаяся на ветру кровь из рук его и ног, своими сгустками мешала скорейшему подходу конца его страшных мучений. Владимир, хотя сейчас он ощущал себя почему-то Римлянином, сыном достойных родителей, с омерзением обнаружил у себя в руке отполированную ручку боевого топора из червленой бронзы, которым он, очевидно, только что забил последний гвоздь в руку этого бедняги.
Прокричав по латыни что-то нечленораздельное, Владимир дернулся, далеко от себя отбросил свой оскверненный подобной низостью боевой топор , выгнулся всем телом словно в приступе столбняка , и проснулся.
Проснулся он, как ни странно отдохнувшим, и до необычайности голодным. Из окна его палаты, а то, что он находится сейчас в больнице, Давыдов уже понял, виднелись потрепанные холодным, каким-то безжалостным ветром тополя с ярко желтыми по-осеннему листьями.- Уже осень,- удивленно, с грустью подумалось Владимиру.- Сколько же я интересно было бы узнать, здесь уже валяюсь? И вообще, что же произошло? Ни чего не помню.
Он огляделся по сторонам. Двухместная палата выглядела запущенной и грязной. На соседней кровати валялся какой-то тип со стеклянным взглядом и рыжим, щетинистым кадыком на тощей шее. Он беспрестанно матерился красивым, сочным голосом, причем каждая его фраза начиналась так: — Ну, что, твою мать? Начнем, твою мать….-
А уж дальше, мат из него сыпался как горох, причем в одном предложении он никогда не повторялся.
— Наверное, филолог — подумал Давыдов, первые полчаса, с интересом прислушиваясь к неожиданным и необычайным словосочетаниям. Потом это ему надоело, он пытался уйти в себя, отвлечься, но эти, – Ну, что твою мать? Начнем, твою мать — казалось, проникали в самые заповедные уголки его мыслей, его сомнений. И лишь скатав себе пару ватных бирушь, (вату для них он выковырял из жесткой, словно стопка макулатуры подушки), Владимир смог несколько осмотреться. Он обнаружил на своей тумбочки пару апельсинов, тарелочку с посиневшим картофельным пюре и белесым, соленым огурцом, из- под которого торчал, скелет неизвестно кем уже обгрызанным или обсосанным отварным минтаем. На стене , у изголовья кровати висело бра, без провода и лампочки, рядом трафаретом выписано- Санитарка-1звонок. Врач- 2звонка. Все было бы славно, но, сколько Давыдов не вертел головой, чем звонить, откуда звонить, он так и не обнаружил. А жаль. Володе все более и более требовалась обычная, самая примитивная медицинская утка, или ночная ваза, если вам так больше нравится. Через четверть часа, когда терпение Давыдова уже иссякло, он попытался подняться со своего жесткого, панцирного ложа. И как ни странно, ему это вполне удалось, вот только загипсованные ноги заскользили по грязному линолеуму, и Володя с размаху упал лицом именно на этот самый, грязный пол. Сосед – филолог, потрясенный видимо грохотом, который произвел при своем падении Давыдов прибавил темп в своих аморальных тезисах, и словосочетание — Твою мать, слилось в нечто непонятное, но тем ни менее гнусное.
В палату вбежала растрепанная медсестра, застегивая на ходу белый, измятый халат, и как смог увидеть лежащий на полу Давыдов, под халатом у нее ничего не было. – Да, ну и нравы в этой больнице – подумал он, а медсестра с помощью подоспевшей нянечки уже уверенно забрасывали его искалеченное тело вновь на свое место. Когда услужливая медсестра попыталась поправить под его головой твердокаменную подушку, розовато – темный сосок ее вывалившейся из-под халата груди, (честно, честно) двигался в непосредственной близи глаз Давыдова. С усилием, оторвав взгляд от данного участка ее тела, Владимир скромно проскрипел — Мне бы утку.
— Вам помочь, подержать? – спросила развратница в белом халате, а ее умелые руки уже шарили что-то там под одеялом, подсовывая холодное, металлическое судно под бок Давыдова.
— Все свободны!- рявкнул вошедший в палату врач, здоровый и толстый мужик в роговых очках, и тут Владимир признал, в вошедшем, привидевшегося, как он думал в прошлом горячечном бреду Сергея Ручкалова, его одноклассника, конечно постаревшего и возмужавшего. А тот уже протягивал Давыдову свою пухлую ладонь.- Ну, здравствуй Вовка.
Владимир знал, что подавать руку этому человеку аморально, но дурацкая мягкотелая его натура оказалась выше принципа, и он пожал протянутую ему Ручкаловскую длань.
……. …………………………………………………………………………………………………………………….
МАЛЕНЬКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ СТРОЙНОЙ ЛИНИИ ПОВЕСТВОВАНИЯ, ОБЬЯСНЯЮЩАЯ, ПОЧЕМУ ДАВЫДОВ НЕ ДОЛЖЕН ПОДАВАТЬ СВОЮ РУКУ ДРУГУ ДЕТСТВА, И ОДНОКЛАССНИКУ РУЧКАЛОВУ СЕРГЕЮ.
Если перенестись мысленно на несколько десятилетий назад от того времени, когда происходила вся эта история с Давыдовым и шаровой молнией, перед глазами читателя предстанет великая и мощная сверхдержава, в которой как ни странно ни секса, ни наркомании не существовало . А существовал на Южном Урале огромный трудовой город с кучей военных почтовых ящиков и оборонных предприятий. Ну и конечно с несколькими высшими учебными заведениями. Так вот, когда Давыдов топтал Уральскую пыль солдатскими сапогами в рядах Советской армии, дружок его, и честно говоря, такой же раздолбай, на гребне демографической волны 1979 – 80 годов легко поступает в медицинский институт, и тут же устраивается медбратом на станцию скорой помощи.
Усердный малый, он быстро усвоил производство инъекций, и часто замещал в этом неблагодарном деле профессиональных врачей.
Мило улыбаясь больным , особенно онкологическим, этот самый Ручкалова впрыскивал им вместо морфина – обычный хлористый кальций, а непочатая ампула с наркотиком естественно оседала в его карманах в виде стабильного еще в те времена рублевого эквивалента.
Но рано или поздно, все это должно было, когда ни будь закончиться. И оно закончилось.
Давыдов в начищенных сапогах явился домой, отслужив свои законные два года, а Ручкалова поехал в Среднюю Азию, капать арыки сроком на пять лет.
Такая вот обыкновенная, бытовая история. Но на непорочного еще в чем-то Давыдова, она произвела огромное впечатление. – Нет — решил он — Если когда ни будь все-таки встречу этого негодяя, руку ему точно не подам.
….А все- таки подал….
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
