ЧЕРНЫЙ КЛЕН

Она видела только листья клена. Причудливо-резные, темные, они удивленно покачивались под легким ветром, шептали: Такая молодая… На белесом фоне расплавленного от жары неба листья напоминали гравюру. Ей хотелось увидеть что-нибудь еще, чтобы исчезло ощущение плывущего пространства, конец которого обозначен резными кленовыми листьями. Увидеть тех людей, что подняли ее с тротуара, и перенесли сюда, под дерево. Увидеть женщину, которая прикладывала ей на лоб влажный лоскут. Но она видела только строгие темные листья клена.
Она не чувствовала ног. Их словно совсем не было, и это было странно. Ног не стало еще тогда, когда серый тротуар вдруг изогнулся ей навстречу, больно толкнул в грудь. Потом у нее не стало тела, не сразу, постепенно, тело сначала немело, затем исчезало. Немели и постепенно исчезали руки, каменно согнутые в локтях, исчезали намертво сцепленные в кулаки кисти рук. Ногти впились в ладони, но боли не было. Она превращалась в камень, и боль умирала: камень не чувствует боли. Вот и ладоней не стало.
Каменный панцирь сжимал грудную клетку, крепко-накрепко, все теснее и теснее. В легких остались только совсем узенькие щелочки, в них медленно вползал тягучий воздух, и так же медленно, неохотно, выдавливался обратно в майский день.
— Говори, говори, — требовал чей-то голос рядом. – Не смей закрывать глаза, говори!
— Какое горе! – запричитал другой, старушечий, голос.
— Перестаньте, — прикрикнул на старушку тот, первый, невидимый, и снова потребовал, и она поняла, что требовал от нее, — говори! Потерпи! Еще немного!
Но на лицо ей надели каменную маску, твердую, неподвижную, вылепленную из каменых листьев черного клена. Маска сдавила мышцы лица, живыми остались только едва шевелящиеся губы и глаза. Глаза по-прежнему видели черные листья клена, а губы шептали:
— Ни за что. Я ни за что не умру тут, на этом тротуаре. Я не умру.
Листья клена росли, закрывали небо, маска на лице сомкнулась, и губы перестали шевелиться. Окаменели. Теперь она знала, что превратилась в камень. Живые еще глаза не в силах поднять каменные веки. Каменные черные листья накрыли ее с головой.
— Не смей! – кричал кто-то рядом, — слышишь, отвечай, отвечай, отвечай!
Женщина поливала ее лицо минералкой, но она этого уже почти не чувствовала; где-то далеко завывала «скорая» — она почти не слышала… Камень не чувствует. Камень не видит. Камень не слышит.
В нем тоненькой струйкой вьется мысль: «Я не умру тут под деревом. Это глупо, вот так, в мае, на тротуаре… Ни за что… Ни за что… Я дышу, я еще дышу, я дышу…» Сквозь черные каменные листья проникло что-то острое, злое. Игла. Ковырнула окаменевшую вену на сжатом кулаке, хрипло сказала: « А ну, не дури!». Потом еще, и еще.
Черные каменные листья треснули, с сухим стуком осыпались с лица, с груди. Оказалось, что небо – синее, воздух – легкий. А у злой иглы совсем молоденькое девчачье лицо и на голове смешная докторская шапочка.
— Ну вот, другое дело, — улыбнулась игла.
И соглашаясь с ней, зашумели яркие, майские, зеленые-зеленые листья клена…