ЛЮБЛЮ, КОГДА ОН ШУТИТ —

Это очерк о моём двоюродном брате, который под рубрикой «Люди Крыма» был опубликован в «Крымской газете» 9 августа 1994 года. Позднее, я вывел его в своём романе-признании «… стал бы уголовником»…Сегодня Михаил Крицер — солист ансамбля под руководством Заслуженного деятеля искусств Украины Владимира Ким…С Владимиром Кимом я тоже знаком и, когда нибудь напишу и о встречах с ним…И, если вы завтра-послезавтра, в одной из стран забугорья, прочитаете на афише о выступлении ансамбля под руководством Владимира Кима, вы познакомитесь и с Михаилом Крицером вживую…

———————————————————————————

Люди Крыма.
«Крымская газета», 9 августа 1994 года. 151 (529)

ЛЮБЛЮ, КОГДА ОН ШУТИТ

Слесарь, изобретатель, художник,певец

Я люблю этого человека, как брата родного! Я люблю его седую бороду, его улыбку — когда он улыбается, светится лицо. Я люблю, когда он шутит, когда поет, подыгрывая себе на гитаре… Сколько себя помню, столько же помню и его — наши отцы вместе тянули срок в местах отдаленных, а мы со своими матерями, братьями и сестрами мыкали горе возле них. Было это в бывшей Карело-Финской ССР, в городе заключенных Сегеже.
Я рассматриваю фотографию, напечатанную в газете «Сегежский бумажник», и читаю надпись под нею: «Изобретатели нашего комбината» и длинный перечень фамилий. Среди изображенных на фото имена главного инженера целлюлозно-бумажного комбината им. И. В. Сталина, главного энергетика, главного механика… Длинный-предлинный список изобретателей, а замыкает его «слесарь Михаил Крицер».
Как же очутился на этом снимке среди «главнокомандующих» этот пятнадцатилетний замухрышка в ватнике?
А все очень просто: этот шкет изобрел, точнее, сделал своими руками автомат для сшивания углов в бумажных мешках. Специалисты всего Союза говорили, что автоматизировать этот процесс нельзя, а «слесарь Михаил Крицер» этого не знал, потому и добился…
А потом великое множество «соавторов» помогли сделать чертежи, опубликовать в патентных сборниках и протолкнуть в серию.
Замечу, «автомат Михаила Крицера и Ко» помог высвободить множество женских рук от этой каторжной работы — на Бумкомбинате женщин, проработавших больше двух лет на процессе сшивки углов, называли кривобокими, у них деформировался позвоночник!
И когда Михаил Крицер приехал в Севастополь, а случилось это в 1956 году, я его тут же, по знакомству — рабочих мест в городе было в то время маловато! — устроил на Морской завод им. Серго Орджоникидзе.
Моя очень даже хорошая знакомая, Таисия Сергеевна Прохорова, работавшая в то время в профкоме завода, помогая ему устроиться, говорила мне:
— Миша,-я, конечно, помогу тебе ( вместе с Таисией Прохоровой, мы сотрудничали в «Славе Севастополя»), но ты не подсовывай какого-нибудь тунеядца.
И та же Таисия Сергеевна в течение многих лет при встрече говорила мне: «Спасибо тебе за такого рабочего. Он же может все, все!»

Михаил Крицер — сейчас личность достаточно известная. Его фамилия на слуху у многих. Это он многие годы пел в хоре завода и в дуэте с Алексеем Трояном. Это их голоса звучали с экранов телевизороа и в концертных залах Петербурга, Москвы, Киева, Симферополя… Пел он и в знаменитом ансамбле «Морская душа»…

Вот я написал «пел», и мне вспомнился один эпизод из его жизни.
Однажды увидел бородатый детина, как Михаил Крицер гирями пудовыми на спортплощадке ворочает, и, взяв на гитаре аккорд, — у бородатого и поддатого парня через плечо висела гитара, — сказал, цедя слова через губу: «Сила есть, ума не надо!».
А «ручки» у Мишки Крицера пудовые, что гири. И он этими лапищами осторожно снял с бородача гитару и прошелся пальцами по струнам, Ожила гитара, вздохнула по-человечески. Казалось чудом, что эти грубые, с вкраплениями машинного масла и металла пальцы, извлекают из струн удивительную мелодию. Вздохнул Михаил:
— Хороший инструмент, душевный…
А бородатый-поддатый, вмиг протрезвевший, только и смог сказать:
— Никогда бы не поверил, что с такими, — кивнул он на руки, — граблями и… на гитаре…

Должно быть, он многому не поверил бы.., И тут самое время рассказать об одном эпизоде из рабочей жизни Крицера на Морском заводе.
Нужно было срочно отремонтировать «нижнее продувание котла». Расстояние между стенкой котла и железным полом — триста — миллиметров, отверстие маленькое. А под котлом мрачно, жутко и сыро. При крупногабаритной комплекции Крицера, в отверстии и застрять недолго.
Конечно, Михайло мог сам и не лезть, он давно уже был бригадиром,
можно было послать кого-нибудь и поуже в талии, да только тут не одна фигура важна, но и знания к тому ж.. Полез Крицер, установил . «продувание», а когда с трудом вылез, шепнуп своему напарнику:
— Ни за какие коврижки больше в такую дыру не полезу! Преисподняя, да и только!
Между прочим, после этих заявок, он еще не один раз побывал под котлом… Надо — железный закон производства…
Михаил Крицер, как тонко заметил один писатель, талантлив во все стороны. Его картины побывали на многих выставках самодеятельных и профессиональных художников, занимая на них не раз призовые места; а его автопортрет — как символ современного человека! — куплен севастопольским художественным музеем.
Идут годы, серебряные нити, вплелись в бороду- эк я красиво выразился! — и выкрасили бороду в белых цвет…
Недавно он вышел на пенсию. Вот где настанет раздолье для отдыха!…
В дверь постучали — кого там ещё черти принесли?! Не до гостей мне сейчас..Открываю — Михайло Крицер в дождевике и с этюдником, в котором, кроме красок там разных и бутылочка припрятана.
— Пошли, тезка, на этюды!
— Так ведь — дождина! Куда ты меня тащишь?
— В Херсонес Таврический, дождь сейчас кончится. ..Давай, давай!.. Шевелись, у кого деньги завелись!
Ззглянул в окно ливня, действительно, уже не было, ливень превратился во въедливый противный дождичек, но все равно не спасало положения — погода явно не для прогулок. Но, я знаю, отвертется от него не удастся.
— Пошли! Чтоб тебя дождь намочил!..
Древняя дорога выводит к пустынному берегу. Мелкие черные крабишки оккупировали все щели в камнях и при нашем появлении испуганно шарахаются в воду. Крицер разворачивает огромный зонт-навес и пристраивает под ним мольберт.
— Буду писать колокол!
Метрах в пятидесяти от нас, на фоне полуразрушенного храма, на каменных основаниях висит колокол старинного литья. Черно-зеленый от времени, стянутый железными скобами, он неподвижен. И никакие порывы ветра не в силах его пошевелить. Колокол без языка. Язык спрятали, чтобы праздная рука не прикасалась к нему, не создавала ненужного звона.
— Не мог подождать лучшей погоды?
— В хорошую погоду, сам знаешь, этот колокол не раз мне позировал, а сейчас хочу запечатлеть его на фоне расвирепевшего моря.
Михаило выдавливает на палитру краски, смешивает их. Прищурив глаз, кладет первый мазок. Кисточка в его огромных лапах прячется. Как он вообще управляется с такими нехудожественными «граблями»?!.
Застыли волны на холсте, но кажется — еще мгновение, и они поглотят колокол, никакие каменные сваи не удержат его. Да что там сваи, того и гляди, берег рухнет от неистовых ударов.
— Последний день Помпеи? — показываю на холст.
— Не волнуйся о колоколе, он стоял и стоять будет.
— Все-таки красочки бы повеселее положил, а то мрачно, аж жуть.
— Это можно, это в наших силах…
И его кисть среди мрачных туч ищет светлую прореху… А я, человек, испорченный литературными ассоциациями, подумал: даже в тревожные наши дни светлая прореха просто обязана быть. Иначе очень тяжело будет жить!