Что за мысли обыкновенно приходят под вечер, особенно, если весь день не везет вопреки всем стараниям? Ни на работе, ни дома, ни даже в картах…
— Открываемся, — выпуская через ноздри сигаретный дым, говорит Нэд.
Разномастные шестёрки и восьмёрки падают на стол рубашками вниз.
…Мысли о безвыходности, мысли, говорящие о вечном сумраке рассудка… Правильно, мысли приходят сплошь безрадостные. Ни у кого не возникает ни единой идеи, с которой нельзя было бы без сожаления расстаться, выбросив из головы.
Райан вздыхает. В покере важна не столько комбинация, сколько хладнокровие. У него всегда не хватает терпения, но сейчас он слишком устал, чтобы проявлять какие-либо эмоции.
Время близиться к утру, игра идёт почти молча — наверное, все темы для разговора уже просто исчерпаны.
Гид вновь тасует колоду.
— Кто-нибудь помнит, во что мы играем? — неудачно пытается пошутить Иззи. То есть, Крисс. Конечно, Крисс. Кличка Иззи теперь просто выводит его из себя, потому он пользуется вторым именем. Родители его — очень набожные люди и, называя сына Исайей, видимо ожидали, что у них родится новый пророк или мессия, который возвестит этому грешному миру о его конце. Но, надежды, как часто бывает, не оправдываются. То ли излишний контроль, то ли наоборот, недостаток внимания, но Исайа Кристофер Флорес вырос, как сказали бы многие, испорченным ребёнком. Подростком водился с дурными кампаниями, в двадцать лечился от наркомании, а пару лет назад у него обнаружили СПИД. Его католики-родители утверждали, что это кара за разгул, но, конечно же, во всем винили себя. Наверное, кто-нибудь другой на его месте начал бы праведную жизнь, неистово замаливая все свершённые грехи, или, наоборот, опустившись в бездну отчаяния, отгородился от мира и в одно солнечное утро, взяв в руки мыло и ненавистный галстук, обжигающий шею, повторил бы путь Иуды. Но сам Крисс с усмешкой заявлял, что это достойное окончание жизни, которую по праву можно считать самым настоящим попурри [Попурри (фр. pot-pourri — букв. кушанье из разных сортов мяса) — музыкальная пьеса из отрывков разных музыкальных произведений. Соединение в одно целое разнородных частей, мешанина.] — ещё он говорил ‘салатом’ — из путей добра и зла, флоридских курортов и аттракционов Лас-Вегаса, и, конечно же, все приправлено жгучим мексиканским чили.
Но почему-то слова эти из его уст звучали неубедительно, с больной обречённостью во взгляде, хотя никто старался не подавать вида, что не верит ему…
Бледный свет в сумрачной оправе. Дым. Бренди. Обязательно дорогой бренди, от которого чувствуешь себя не менее чем вице-президентом интернациональной корпорации по производству какой-нибудь чепухи. Ну и, конечно же, карты на чердаке Нэда Ортэго. Это традиция. Неотъемлемые части вечерней встречи старых друзей, для которых смысл дружбы уже давно перешел границу пустых разговоров на соседских вечеринках.
Да, и еще зеркало. Зеркало — это особая тема для разговора за вечерним покером. Об этом стеклянном произведении искусства в человеческий рост высотой и полтора длиной Эдмонд никогда не упускает возможность сказать что-нибудь нелестное. Всем оно всегда внушало мелкую дрожь. Это зеркало было одним из тех необычных вещей, что достались ему в наследство, и, находясь здесь, оно вносило еще большую загадку в полумистический колорит помещения — Нэд переделал чердак под комнату для покера: задрапировал стены черным, отнёс ненужный хлам в гараж и поставил у стены это старое тёмное зеркало в тяжёлой бронзовой раме. Зеркало… Как у Алисы Кэрролла — зазеркальный мир, который куда как интереснее нашего. В нем может быть много того, чего недостаёт в обыденной жизни. Нэд говорил — на зеркало наложено древнее индейское проклятье. Возможно, ставя его здесь, Эдмонд надеялся, что часть его волшебства будет оживлять атмосферу, придавать интерьеру ауру таинственности — в его понимании это было синонимом уюта. Может, так оно и было, в конце концов, он когда-то был дизайнером. А может всё куда банальнее — просто так удобней следить за тем, чтобы никто не жульничал.
— Похоже, под утро и мне начинает везти! — сказал невысокий человек, чьё хмурое выражение лица уже не могло измениться в столь позднее время. Это был Гид. Просто Гид, или Гидэон Рэйнстоун, как знал его весь окружающий мир. Этот человек всегда шёл к цели, не оглядываясь. С детства обожая Индиану Джонса, он задался целью исследовать непознанное. Неистовый трудоголик. Работая то ли археологом, то ли спелестологом, в общем, с чем-то связанным с камнями, в его речи часто изобиловали всякие менгиры, дольмены и кромлехи.
У Райана снова неудачный расклад.
— Так куда ты ездил на этот раз? — за неимением других тем, спрашивает он, заранее сожалея о своём вопросе. — В Европу?
— О, да, — немного оживляется Гид. — В Ирландию. Неподалёку от Дублина есть уникальный мегалитический памятник. Нью-Грейндж. Еще до друидов он был храмом Солнца и времени древних автохтонов. Это огромная каменная полусфера, датируемая аж трехтысячным годом до нашей эры — одна из старейших в Европе, намного старше Стоунхенджа. Там посреди сооружения есть небольшая комната, к которой примыкает туннель, ориентированный на юго-восток, строго на восход Солнца в день зимнего солнцестояния. Вы не представляете, какое это феерическое зрелище, когда её заполняет свет восходящего солнца! Правда, длится это всего четырнадцать минут в год — только двадцать первого декабря… Местные верят, что в холме, под которым спрятан Нью-Грейндж обитают феи, выходящие пошалить на Новый Год, так называемый ‘День вне времени’, древний кельтский праздник Самайн. Позже христианские священники сделали из него Хэллоуин, превратив, как и многое другое, в театр абсурда. На самом деле, древние верили, что в этот день время останавливается и два мира — мир людей и мир духов — сливаются, и духи умерших на один день возвращаются. В этот день опасно выходить из дома и гулять одному, так как они могут поймать человека и навсегда унести в свой мир.
— Хорошо бы, они забрали Иззи! — восклицает Нэд, разочарованно бросая карты. — И, желательно, прямо сейчас!
Иззи сардонически улыбается, доливая в стакан остатки третьей бутылки бренди. Ставит бутылку на стол. У Нэда хороший стол. Дорогой, темно-пурпурный из палисандра. Ещё одна из диковин, доставшихся в наследство от прадеда и не отнятых после развода женой.
Лет десять назад у него было огромное фамильное поместье в Нью Мексико, но за долги его пришлось продать. Жена Нэда ушла к другому мужчине, забрав дочь, сняв со счетов деньги и оставив лишь старенький пикап и верного пса Регби — у Нэда была особая страсть к этому виду спорта, отчего собаке предстояло мучиться всю жизнь.
— Крисс, — напоминает Иззи. Крисс. Да, конечно, Крисс. Почему, потеряв будущее, человек пытается вычеркнуть свое имя из прошлого? Из воспоминаний родителей, друзей, знакомых, для которых прежний Иззи должен будет умереть. А на его место встанет новый, заново рожденный человек, чье имя они так и не успеют запомнить. Но, может, Иззи и не хотел, чтобы его помнили?..
— Крисс — никак не избавлюсь, — Эдмонд всё время в чём-то путается. — Нет. Ты, Иззи, прости, но ты всегда был Иззи, Иззи и останешься. Не поздно ли меняться?
Нэд почувствовал, что какой-то мрачный двойственный смысл прозвучал в его словах и попытался исправиться:
— Я имею в виду, Крисс, зачем брать другое имя сейчас, когда уже все привыкли называть тебя Иззи?
— Потому что мне так хочется, — холодно отрезает Иззи. Возможно, у него переломный этап — надо лишь немного выждать.
— Ты говорил о времени, Гид? А что бывает с людьми, если они застревают в этом промежутке… ‘меж времен’?
— Ну, — задумался археолог. — Наверное, они никогда не стареют и живут вечно, но вечность эта ограничена одним днём. У кельтов есть предания о людях, похищенных эльфами. Путники, неудачно забредшие в какой-нибудь волшебный лес, часто помимо своей воли оказываются в гостях у Малого Народца, который совсем не прочь подержать нарушителя границ у себя лет эдак пять-десять. А когда тому все же удается невероятным способом выбраться, он внезапно обнаруживает, что с того момента, как он вышел из дома, прошло всего несколько минут. Впрочем, чаще бывает наоборот и несколько минут обращаются в годы. Но смысл вы уловили.
— Бесполезно, — говорит Нэд. — Что толку жить в одном дне — особенно вечно. Это скорее похоже на пытку. Все время просыпаться, заранее зная, что тебя ждет, и не имея возможности это изменить. Я бы не смог. Я не хочу знать свое будущее. Даже если будет возможность в него заглянуть — я не стану.
— Но ты ведь веришь в судьбу? — спрашивает Райан, глядя на удачно выстраивающийся ряд. Возможно, сейчас у него появится шанс… Надо повысить ставку: Рэйнстоун явно блефует, а по лицу Иззи никогда не поймёшь, о чём он на самом деле думает.
— Я думаю, что Судьба и Случай шествуют, взявшись за руки. Никогда нельзя предугадать, что произойдёт с тобой через секунду, но можно в глобальном масштабе предположить, что будет через пятьдесят лет. С другой стороны всё относительно и даже если у тебя есть какие-то предположения, даже гарантия — например, представь, что ты выиграл в лотерею и совершенно определённо знаешь, что завтра пойдёшь за призом. Ведь совсем не обязательно, что ты его получишь! Может случиться всё, что угодно! На пути тебя внезапно сбивает машина, на город падает метеорит или вдруг оказывается, что на телевидении перепутали номера и выигрыш достаётся кому-нибудь другому.
— А я вот верю, — внезапно говорит Иззи и все удивлённо смотрят на него. — Что?! Думаете, я такой пропащий, что и ни во что не верю? Зря. А я вот верю. Всегда верил. И в Бога, и в магию, и во всяких там пришельцев. Верю. Родители всегда считали моё поведение происками дьявола, а я думаю, что каждый человек, независимо от веры, идет по своей дороге, которая ему заранее предначертана. Мы ведь не выбираем путь, мы просто идём по нему. Единственный выбор сделан за нас ещё до рождения, а свобода воли — это для тех, кто любит себе лгать. Поднимаю ставки! — на секунду отвлекается он, перемещая взгляд на карты. — Я прожжённый циник. Если у меня и был шанс — я его упустил…
Блефует… Последняя карта — пиковая семёрка. Стрит! Райан выкладывает карты — впервые с улыбкой.
— …И если сегодня мне суждено забрать все ваши деньги, вам тоже придётся с этим смириться, — с улыбкой говорит Иззи, открывая полный набор. — Флэшроял!
Райан с досадой смотрит в светлеющее сквозь занавеси окно. Рассвет… Да, иногда надежды не оправдываются…
В современном мире, полном тёмных лабиринтов сомнений, у Райана наступала полная агевзия к жизни. Медленно, но уверенно, он двигался к пропасти. Наклонная плоскость, покрытая льдом, почти не создаёт трения. Как же всё мрачно — будто сделано в чёрных и серых тонах. Словно сверху механический голос говорит: ‘экспроприация души началась, облокотитесь на спинку кресла и расслабьтесь…’. Райан всегда считал, что жизнь должна тянуться адажио [Адажио (ит. adagio) — медленно, протяжно (о темпе исполнения музыкальных произведений).], в темпе сумеречного танца, как Лунная соната Бетховена, напоенная серебряным светом каждого мгновения. Но не мучительно, душно и мрачно, превращая моменты скуки в жизненный застой.
Так бывает, но виноваты в итоге часто бываем мы сами. Сначала перестают замечать окружающие, потом на работе перестают выдавать зарплату, с удивлением спрашивая: ‘а разве вы у нас работаете?’, а вскоре начинают забывать и друзья. Ты сам перестаешь им звонить, а при встрече делаешь такой отсутствующий взгляд, что интерес у собеседника задавать какие-либо вопросы мгновенно пропадает. А с интересом пропадает и собеседник… Удивление пришло позже, когда Райан начал обнаруживать, что собеседников, в общем-то, и не осталось…
Но жизнь здесь, в Дюранго, наверное, всегда была унылой, как в дождливый день. Правда, дождь тут, на юге, выпадает нечасто. И заняться практически нечем. Какие здесь могут быть развлечения? Горы и колорадский жук. До ближайшего крупного города Колорадо-Спрингс пять часов езды. Одним словом — захолустье. Все отношения срочно законсервированы и оставлены до лучших времён. А впрочем, какие времена — лучшие? Раньше ведь всё было совсем иначе. Райан был уверен, что здесь он нашел то, что искал. Когда он приехал в этот городок, всё стало замечательно — новая жизнь, новый дом и, впервые, надежда. Казалось, это был огромный путь, проделанный во имя свободы. Сменить жизнь, наполненную проблемами, поменять индустриальную городскую клетку из железа и бетона, огороженную колючей проволокой безвыходности, на тихое существование где-нибудь на окраине мира.
Сначала так оно и было. Идиллия…
— Если новая жизнь начинается так хорошо… — с неизменной насмешкой сказал Иззи. Это было в тот день, когда все познакомились, девять лет назад на покере у Нэда. — Уверяю, кончится она обязательно катастрофой.
— Глупости! — заявляет Райан. Этот парень, Иззи Флорес, странный. Никому непонятно, что он делал в этом городе. Женат он никогда не был, что вызывало разные слухи в кругах его знакомых. Работал он фотографом для какого-то местного журнала. Вчера вернулся из поездки на восток, показывал снимки у Рио-Гранде — весьма и весьма неплохие…
— О нет и нет! Я говорю только апостериори, можно сказать, знаю по собственному опыту. Вы ведь приехали с женой, Райан?
Райан кивает. Они поженились всего несколько месяцев назад с условием, что начнут жизнь сначала в другом месте, подальше от погрязшей в выхлопных туманах нью-йоркской суеты.
— Я видел немало пар, начинавших здесь воплощать надежды на будущее с неиссякаемым запасом оптимизма. Видел, как изо дня в день, из года в год они теряют уверенность и опору под ногами. Вот представь, они живут и живут, как вдруг появляется какая-нибудь мелкая проблема. Они знают, что могут легко с ней справиться, знают, что у них есть универсальный аппарат по сглаживанию неровностей судьбы. Настоящий утюг для песочных лент! Ведь песок так легко разровнять, убрать лишние песчинки и наслаждаться золотой дорогой. Весьма хрупкой дорогой! Они понимают, как она хрупка и устанавливают круглосуточный дозор, стражу на каждом миллиметре ленты. И все это время продолжают верить в то, что их отношения нерушимы. Но вера их истощается. Нервы ведь не железные, а были бы и железными — когда-нибудь всё равно бы заржавели. Опыт показывает, что перед действительностью ломается любая вера — даже самая стойкая. Они устают всё больше и больше и уже не в силах устоять под песчаной бурей. Они начинают злиться — на себя, на судьбу. Надежда истощается и остаётся только злость. Они начинают обвинять друг друга, начинаются ссоры, драки. В конце концов, они разводятся… или убивают друг друга. Последнее — реже, но тоже бывает.
— Такого не произойдёт! — уверенно говорит Райан. Иззи скептически кривит губы в усмешке.
Нэд Ортэго сдаёт карты и начинает рассказ о своём волшебном зеркале. Говорит, оно исполняет желания, если вера человека в свои возможности непоколебима. Но взамен исполненных желаний оно отбирает его душу. Не сразу, по кусочку, оно отнимает ее и само становится сильнее. Этакое зеркало-вампир. Райан смотрит в тёмную гладь, но видит лишь тусклое отражение…
— Я бы хотел, чтобы такого не происходило, — грустно говорит Иззи. Голос выдает его боль. — Хотел бы я быть эвдемонистом [Эвдемонизм (от греч. eudaimonia) — идеалистическое учение, считающее целью жизни стремление человека к личному счастью, благополучию.], но я всего лишь эгоист. И все же я всеми фибрами души желаю этого.
— Ты готов отдать душу? — удивлён Нэд.
— Да хоть твоему зеркалу! — улыбается Исайя. — Отдаю! Пусть мир будет идеальным или катится ко всем чертям!
Пляшут огоньки в граненом стакане бренди.
— Наверное, это хорошо, чтобы жизнь не менялась, — говорит Райан. — Я не верю в душу, но если бы она была, готов был бы отдать её за счастье.
— Счастье — это когда удовлетворены твои желания, — говорит Рэйнстоун. — Но все желания удовлетворить нельзя!
— Гид прав. Только избавившись от желаний, можно освободиться от неудовлетворенности к жизни! — кивает Иззи и улыбается, потому что в картах ему всегда везёт больше, чем остальным. — Ещё Будда это понял и сразу отправился в нирвану…
— И что будет, если у людей не останется желаний? Думаешь, они сразу оставят проблемы и начнут жить в утопии? Всё это глупо… — Нэд зло смотрит на окружающих и бьет кулаком по дорогому покрытию стола.
— Ну почему же? — Райан задумчиво глядит на хозяина дома. — Можно посмотреть с научной точки зрения. Инерция, — возведя палец к потолку, восклицает он. — Вам никогда не казалось, что мы живем по инерции? Главное событие уже произошло, и вот движение медленно и медленно угасает, а мы все движемся и движемся, пока действует остаточная сила… Просто начальный толчок — теория Большого Взрыва. И вот космос сужается, сужается… и вдруг наступает коллапс! Сердце вселенной останавливается. На планету стремительно опускаются какие-нибудь вакуумные микробы-паразиты и медленно начинают пожирать материю, тогда как энергия уже постепенно затухает… Только желания и держат еще людей в этом разлагающемся мире, не дают его покинуть. Как это, ты говорил, там называется у индусов, Иззи?
— Сансара.
— Ну вот что-то вроде того. И именно желания не дают человеку вырваться… В Апокалипсисе написано, что после конца света все праведные вознесутся на небо, а остальные, видимо, будут гореть в пламени преисподней, которая вот уже скоро раскинется на Земле.
— Стало быть, лишь избавившись от желаний, можно обрести счастье… — Гид выпускает кольцо дыма. Лишь он один так умеет.
Нэд задумчиво посмотрел в зеркало… О чём он думает?
Всё кончается рано или поздно и, возможно, чем раньше, тем лучше. Конечно, ещё лучше, когда хорошее вообще не кончается, но такого не бывает. Иззи прав. Даже очень сильное желание иногда бессильно.
— А у тебя что? — спрашивал месяцев шесть назад Гид. Ему было тяжело — его жизнь рушилась, может быть, и гораздо медленнее, чем жизнь Райана, но всё по той же неуклонной скользкой горке. Разрываясь меж двух огней — семьей и работой, он рисковал в самом скором времени лишиться и того, и другого.
— Ничего особенного… Ты давно вернулся?
— Пару дней как. Медицина.
— Ты решил стать врачом?
Гид слегка улыбнулся.
— А ты знаешь, что английское слово medicine у индейцев некоторых племён означает не только врачевание, но еще переводится как ‘магия’. В Вайоминге есть гора Медицина, где на вершине возведен большой круг камней, по которому они вычисляли ход звёзд. Именно поэтому таинственные каменные круги древних народов получили название ‘медицинских кругов’.
Да, о кругах Гидеон знал, наверное, больше, чем кто бы то ни было. Он даже написал несколько книг о загадках древних капищ и еще о чем-то подобном. Только его жена никогда не одобряла этого увлечения.
— Что же, интересно. А как Элизабет, Гид?
Гид мгновенно помрачнел. Наверное, не стоило спрашивать…
— Боюсь, всё движется к разводу. Она выставила ультиматум. Но ты же знаешь, я не смогу жить без неё… и без своей работы. Это моя жизнь — если я пожертвую чем-то одним ради другого, она перестанет быть цельной и в конце концов развалится!
Я сочувствовал Гиду. Действительно, его жизнь, казалось, наладилась пять лет назад, а теперь вновь шла к пропасти. Кажется, в этом году он хотел отправиться в Махорвилл, в Канаду, где, по его словам, находился ‘самый большой древний мегалитический памятник в Северной Америке’. Но он остался — так просила Элизабет. Демон темных желаний качал его в колыбели, нашёптывая сказки, будил в нём страсти. Этот демон — отражение его собственной души в зеркале Нэда — рождал в нём сомнения, бередил его раны и вкладывал в его уши знания о собственной непревзойденности. С детства Гидеон был лучшим в любом деле, и это вселило в него уверенность в будущем. Учёба, друзья, спорт, потом археология — страсть его жизни. Всё удавалось. Всё было идеально. Он не мог понять, почему же сейчас так случилось, что жизнь не сходила с чёрной полосы… Но Элизабет тоже можно понять — неделями, а то и месяцами не видеть мужа, пропадающего в поисках какого-нибудь редкого камня. Но таков был Гид, и она это знала — они были женаты пятнадцать лет…
А месяц назад она ушла. Просто собрала вещи, пока его не было в стране, и уехала, не оставив даже записки. На Гида было страшно смотреть… А неделю назад его издатель разорвал с ним контракт…
К счастью, Райану, досталась лучшая судьба. Хотя ненамного. Дори, любовь всей жизни, ушла вот уже как пару лет. Он считал дни в надежде на её возвращение… потом перестал. И как так могло случиться? А ведь какие были грандиозные мечты… и как быстро они разрушились. Даже быстрее, чем предрекал Иззи.
Небольшой домик на красивой аллее с видом на горы Сан-Хуан, неплохая работа старшим менеджером в ‘Safeway’ [Сеть гастрономов в США и Канаде.] … все слаженно и приготовлено в соответствии с графиком мечты. И почему воплощённые они так быстро рушатся?.. Желания на протяжении всего жизненного цикла сжигают душу — в самом прямом смысле превращая её в серую осадочную горсть. Пепел. Всё — пепел… А впрочем, не всё ли равно, где кончается бездна, если ты в неё уже упал?
Наверное, с шахматной позиции его ситуацию можно охарактеризовать как пат. Это такое положение, при котором игрок не может сделать очередной ход из-за страха подставить под удар своего короля. Невозможность сделать шаг… Из-за чего? Из-за трудности? Из-за трусости? Может, он сам этого не хочет? Быть может, силы, что играют с ним в шахматы, заставляя так остро чувствовать дисбаланс черного и белого, настроены отнюдь не дружелюбно, и вместо того, чтобы понуро склонять голову, стоит попробовать начать новую партию?
В итоге, не находя выхода, партия считается ничьей…
‘Почему меня не замечают?’ — отчаянная мысль, бьющаяся в гроте сознания.
Мы приходим, говорим и получаем ответы. А если — ответов нет? Пронзительные и тягучие дисгармонии в потаенных лабиринтах разума отказывают мозгу в понимании происходящего. Оно просто выпадает из логики вместе с жизнью и рассудком.
Почему последнее время это происходит?.. Райан чувствовал, будто исходит из жизни. Впрочем, не он один. Мы судим о себе по тому, как относимся к своим друзьям. Но эта эпидемия затронула только четверых.
Райан понял это несколько дней спустя, пока его отношения с посторонними людьми окончательно не прекратились. Нет, он не заперся в доме, стараясь никого не видеть, не перестал ходить на работу и даже не завязывал глаза. Погружаясь в себя, часто теряешь из виду окружающее… Райан почувствовал это в буквальном смысле, когда реальные люди начали исчезать из его жизни…
Мир стремительно бледнел как в пыльном зеркале Нэда. Хтонический прорыв происходит за спиною и тени ушедших из мира следят за каждым движением героя из амфитеатра, скрытого от глаз черным пологом вселенной — что он будет делать? Он молчит. Он не знает. Его роль не написана.
Райану приходится замечать это. Люди ‘стираются’… Что случилось? Почему он ‘выпадает’ из мира? Или мир стремительно выталкивает его? Нет, этого не может быть…
Сквозь отчаянье проступают мысли надежды. Надев куртку — на улице октябрь — Райан отправляется к Нэду. Он прожил в Дюранго гораздо дольше его — он должен знать, почему в одно прекрасное утро все жители вдруг исчезли… Если, конечно, он сам ещё здесь…
Во дворе Райана встретил заливистый лай — Регби здесь, стало быть, и Нэд тоже. Он говорил, что никогда никуда не уйдет без своей собаки. Райан нашел Эдмонда Ортэго в доме. Он ещё оставался здесь. Но глаза его смотрели в пустоту, он не видел никого, словно находясь в трансе…
— Yo soy un espectro… — шептал он, глядя в одну точку. Будто сошел с ума. — Como un sombra [Я — призрак… Как тень… (исп.)]… Мне плохо… меня не видят… как привидение… как тень…
Меркурианские дымы, воскуряемые с серой, пурпурный палисандр и темная гладь давящего тьмой зеркала. У ног Нэда валяется с полдюжины пустых бутылок виски. Он пил, впадал в забвенье, воскресал из мёртвых, и снова пил…
Тупая боль вгрызается в сердце Райана, гонит утопить разум в омуте отвара сорных трав. Он уходит, оставляя Нэда грезить в темноте и одиночестве.
Ступени… ступени… пыльные полки с книгами, коллекция дисков с амбиентом [Амбиент (от англ. ambient — окружающий, обтекающий) — модный в 80-90-е годы стиль рок-музыки с замедленным темпом (разновидность дансфлора).] — любимой музыкой Нэда — разбросана по полу… Даже его любимая кукла-талисман — ‘качинас’ — упала с полки. Он рассказывал о том, что индейцы пуэбло используют такие куклы для общения с богами, а Нэд, видимо, надеялся с её помощью наладить контакт с собственным богом. В его доме много интересных вещей. Он говорил, что таким образом ‘сохраняет время’, пытается сберечь память в сосудах, наполненных ею…
Снаружи в туманную даль разносился яростный лай…
И больше никого — во всем мире…
Исайя Флорес не был похож на Райана, Нэда или Гида. В отличие от них — спокойных и в последнее время настроенных весьма пессимистично — Иззи производил впечатление человека, способного на безрассудство. В нём удивительным образом совмещались черты порою безумного романтика с неистощимым оптимизмом к жизни и мрачного саркастичного циника, смиренно принимающего её ядовитую иронию.
Когда исчезли люди, он даже не вышел из дома, чтобы на это посмотреть. Казалось, он даже не удивлён.
— Этому миру давно проложена дорога в пропасть…
Райан пришел к нему, думая об ответах на странные вопросы, что мучили его. Ведь именно Иззи специализируется на жизненных проблемах — его вера в будущее так же велика, как и безверие в то, что оно будет светлым.
— Ответь, Крисс, почему ты перестал быть Исайей?
Смотрит на Райана. Молчит. Как будто не знает ответа… Нет, просто задумался. Размышляет, как лучше сказать.
— Исайа умер. Ушел вместе с прошлой жизнью, — говорит он. Необычайно серьезен. — С тех пор, как мир начал рушиться — не знаю, несколько лет назад. Мне кажется, я живу в тумане, в дымке несбывшихся желаний, в грязи собственных мыслей. Мозг умирает — уже не в силах запомнить всё, вот это ‘всё’ и исчезает. И люди, и дома, и собаки на улицах… Человек слаб. Я — человек. Элементарная логика… Я не в силах сыграть еще одну партию с судьбой.
— Но ты не один!
Восклицание уходит в пустоту. Иззи даже не смотрит.
— С ней мы играем не в покер, Райан… скорее в шахматы. Судьба расставляет ловушки, я обхожу их, либо же попадаюсь и теряю важные фигуры. Миг пожирающей время агонии может быть растянут до беспредельности, но нам всё равно не дано увидеть, как воля целого мира окажется неспособной поставить на колени одного единственного человека… — Иззи приподнимает голову. Смотрит уже, как обычно, с усмешкой. В его глазах — дьявольский блеск, всегда возгорающийся при возможности построить оригинальное рассуждение на интересную тему. — Ты заметил, туман висит со вчерашнего дня, как только начали исчезать люди? А ведь сейчас октябрь, канун Хэллоуина.
Что же это за человек — Иззи? Райану казалось, он был старше его, хотя на самом деле ему ещё не было и тридцати. И глаза — смотрят в глубины тёмных вод с нетерпением древнего порока, желанием увидеть и разгадать тайну.
— Рэйнстоун сказал бы, что в новом году всё начинается заново… как он там говорил? День вне времени? Нет… это глупость, — Иззи махнул рукой. — Мифы! Жизнь — это яйцо, шар. Небольшой отрезок времени и пространства, запертый в хитиновую сферу. У каждого своя сфера и сферы двух людей никогда не соприкасаются — это как аксиома параллельных прямых. А если и соприкоснутся, то лишь самой небольшой частью. Наверное, в том и прелесть Идеала, что сферы всех людей объединятся в одну огромную сферу и растворятся, как сливки в каппучино! Может, потому и туман вдруг такой густой… Только привкус — как из пакетика… Но мы ведь этого хотели? Этого?! Мы это получили…
Идеальный мир. Каким он должен быть? Мир без желаний, мир без потребностей… мир без людей. Логично, не правда ли? Мир, застывший между двух миров. Мир, остановившийся в безвременье накануне Дня Всех Святых, кельтского праздника нового года.
Иззи медленно разминает пальцы. Берет колоду и снимает резинку. Сдает карты.
— И отчего все впали в такое туманное настроение? — чуть улыбается он. Наверное, ему как всегда, везет. Райану вдруг пришла неожиданная мысль — а вдруг Иззи жульничает?
Сумрак. Тени танцуют от небольшой лампы. Граненые стаканы и отменное бренди. Традиция. Иззи принёс бутылку абрикотина — выделить вечер; сказал, что просто зашёл в магазин и взял — кто помешает-то? Гид выпускает аккуратные кольца дыма. Он единственный так умеет.
Он, как и все, размышляет лишь о собственной вселенной: раздробленные суставы, порванные связки мышц — карточный домик рушится без надежного крепления. Планета разлагается под напором космических паразитов… Впрочем, это даже не паразиты — это скорее сапрофаги, которые питаются уже разлагающимися органическими веществами. Но алкоголь подогревает кровь, заставляя забыть о неприятном. Райан по опыту знает — спирт убивает всякую заразу…
— Может, сегодня мы играем в последний раз, — хмуро замечает Нэд. Рэйнстоун подавлен. Он всё ещё переживает из-за ухода Элизабет — не говорит ни слова, только пьёт…
— Ну что же, — рассуждает Иззи. — Мы славно провели время, и что с того, что наша жизнь разрушилась? Других вообще не осталось — наверное, у них сублимация — они исчезли без предварительного перехода, а мы медленно разлагаемся, таем пушистыми снежинками… так что, можно сказать, нам повезло.
Да, возможно, в философии и здравом смысле он слаб, но в уникальности построения размышлений Иззи не откажешь. Карточный домик…
Райан посмотрел в зеркало — пустое… Тусклым электрическим блеском под углом опущенной головы загадочно промелькнула улыбка Чеширского Кота. А, подняв взгляд, можно заметить ледяной оскал Червовой Королевы…
С каких-то пор Райана начало пугать его отражение. Словно зеркало действительно высасывает душу и в этом отражении души осталось больше, чем в самом Райане. Впрочем, зеркало меркнет — оно кажется всё бледнее с каждым разом. Наверное, Нэд просто забывает стирать с него пыль…
— Эх, стоило его продать… — вздыхает Эдмонд. — Замечательная работа, сделано для моей прапрабабушки на заказ в Венеции лучшими итальянскими мастерами. Дорого бы стоило… А демоны, духи, индейские проклятия… какая всё же это чушь! И… идеальный мир — тоже…
Да, иногда надежды не оправдываются…
— Каждый склонен видеть причины в чем угодно, но только не в себе, — мрачно смотрит в единственное окошко Рэйнстоун. Сегодня оно не было задрапировано, как обычно. Впрочем, в ночное время суток в нём всё равно отражалась только тьма. — Но, в конечном счёте, мы всегда поигрываем. Не так ли, Иззи? Прости, Крисс?
— Нет, не так, Гид, — улыбается он и выкладывает карты. Его смех неизменно сардонический. — Проигрываете вы!
Нет, он определенно шулер! И почему не признаётся? Хотя, что ему терять?..
— Всё в мире суета, выражаясь словами Екклесиаста… — Он с улыбкой сгребает фишки. — И в должный час наш прах вернётся в землю, из которой вышел. Нам всем надлежит отказаться от земного и подумать о небесном. Так завещал ещё кто-то…
— Иззи… Крисс, — Иззи слегка кривит губы. Райан растерян. Крисс. Конечно же, Крисс… Он имеет право называть себя так, как хочет, если ему от этого легче. — Ты думаешь, мы остались, потому что такого предназначение? Или всё же мы сами виноваты? Нэд, Гид? — Обозревая обречённо опущенные головы, положение кажется безвыходным.
Никто не хочет отвечать на этот вопрос, хотя каждый, несомненно, сам желал бы получить ответ. Нэд с мрачным видом ритмично стучит гранёным стаканом по дорогому столу. Гид молчит. Крисс смотрит в зеркало — оно завораживает его взгляд темной пропастью бездны…
Да… Так и сойти с ума недолго. В конце концов, хватит! Все! Causa finite [вопрос исчерпан (лат.)]! Пусть будет, что будет… или остается как есть… или не будет вообще. Дальше игра шла практически молча, вязкий туман окутывал дом под окнами… Пока под утро свет не погас и зеркало, запечатлевшее отражение четырех призраков, не померкло окончательно…