Фифа

— Здравствуй, Сережа!
— Привет!
— Я позвонила, чтобы попрощаться. Сегодня утренней лошадью убываю назад, к
родителям. Счастливо тебе оставаться, извини, если что не так.
Ленка выпалила все это нарочито бодрым голосом, без остановок, задохнувшись от биения своего сердца. После короткой паузы услышала упавший обреченный голос Сергея:
— А что случилось? — слышалось удивление и тревожное предчувствие
собственной вины.
— А ты не помнишь?- ехидно спросила она.
— Нет.
— Да теперь это и неважно, не поминай лихом.
— Лена! Подожди! Ты где?
— В аэропорту.
— А как же работа и все остальное? — голос растерянный и несчастный.
— Уволилась, а остальное… ты, вообще, про что?
— Я сейчас приеду.
Странно, похоже, он действительно ничего не помнил, если только поступки такие
для него не в порядке вещей. Ленка поднялась наверх, забилась в дальний угол, и стала наблюдать за привокзальной площадью.
Вскоре из такси вышел Сергей. Он бежал через площадь! Это было ново. Обычно он двигался размеренно и неторопливо. Ленку восхищала грация его движений, редко свойственная мужчинам. Он походил на уссурийского тигра. Красивый, уверенный, сильный. Ей нравилось в нем все: поворот головы, жесты, походка. Она смотрела, как он, в несколько шагов, пересек площадь и с тоской думала, что ей теперь предстоит научиться жить без него. Стоять было тяжело, как будто придавили сверху тяжелой бетонной плитой. Ленка опустилась на откидной стул, и продолжала смотреть через стекло, даже, когда услышала такие знакомые шаги.
Сергей тихо присел рядом. Помолчали.
— Ты правильно делаешь, надо ехать к детям.
— Да.
— Я что-то натворил?
— Нет, всего лишь сломал печку среди зимы и исчез. Там теперь жить нельзя.
— Печку помню. Я не знал, как тебя убедить съехать оттуда.
— Теперь убедил.
Они говорили тихо, не глядя друг на друга. Ленка боялась передумать. Сергею стыдно
было смотреть ей в глаза.
— Мы больше не увидимся?- виновато спросил он.
— Нет, отчего же, я буду кататься сюда на самолете каждую неделю, – все-таки не
смогла удержаться, чтобы не уколоть.
— Я знаю, я виноват. Ты так долго шла к этому, а я все одним разом разрушил.
— Что теперь говорить. Отец встречает меня в аэропорту. Дети ждут.
— Уезжай, у тебя дети. Мне с этой моей дурью не справиться. Андрей будет
счастлив, если….
— Ты думаешь, так просто бегать от одного мужика к другому?- возмутилась Ленка.
Он положил голову ей на плечо, волосы, которые она так любила, коснулись щеки,
и все. Ленка поплыла. Мысли повернули вспять, как у безумной. «Как он будет без меня. Дома унижают. Сына потерять боится, перед всеми вечно виноват. Во что его превратит это постоянное чувство вины?».
— Ты не такая, как все.
— И на том спасибо.
Голос диктора объявил, что рейс задерживается по метеоусловиям. Значит у них
еще есть время.
— Поедем в нашу «Пельменную», а? Ты, наверное, не ела ничего. Времени вагон.
— Ты же на работе.
— Я договорюсь.
…

За столиком они разговаривали, смирившись с тем, что произошло. Пытались
шутить, вспоминали забавные ситуации из их жизни.
— Что твой брат обо мне подумал, осуждает, наверное?
— Сказал: «Страсть, как люблю образованных женщин».
Оба рассмеялись.
— А мои девчонки видели, как меня увозила милицейская машина, и решили, что
меня арестовали.
— А помнишь, как я к тебе домой закатился, ты в этом своем платье военном, с
бутербродом в зубах застыла?
— Я и забыла, что это было когда-то. Я ушла, а вы с Андреем о чем-то говорили,
оба не сознаетесь, о чем.
— И не сознаемся.
Он улыбался, но было ясно видно, что ему тоже нелегко.

…

Рейс откладывали шестой раз. Вьюга не хотела отпускать Ленку из Энска. Все это
время Сергей метался между работой и аэропортом. Сердце ленкино давно оттаяло. Все плохое было забыто и прощено.
— Можно, я тебе звонить буду? Иногда, — ласково попросил он.
— Конечно. Я тоже буду. Хотела быть тебе вечным другом, да духу не хватило.
— Ты и так много сделала для меня. Я сам во всем виноват.
Целый день длится эта пытка расставанием, ну кто может это выдержать. Сердце
скоро разорвется в клочья от кипящей боли. Столько было планов и надежд, почему же она так сразу сдалась? А может…
— Хочешь, я останусь?
В ответ испуганный взгляд, в нем и тревога, и надежда и любовь – все сразу.
— Я не знаю, я не заслуживаю такой жертвы.
— Я спрашиваю, ты хочешь, чтобы я осталась? Еще раз попробуем, я достану
лекарства, тетушка поможет. Начнем лечить твою нервную систему. Если ты будешь сам стараться, у нас получится!
Ленка говорила с таким пылом, что поверил бы любой. Сергей молчал, сжав скулы.
Она все поняла и помчалась вниз, звонить директору:
— Да, слушаю Егоров.
— Борис Петрович! Здравствуйте! Это Елена.
— А-а. Здравствуй, беглянка.
— Борис Петрович! Я вернуться хочу, только мне теперь жить негде. Детей надо
привезти. Не могу я без них.
— Так, так. та-ак. Ты где сейчас?
— В аэропорту.
— Тут рабочий день закончился. Я попрошу коменданта общежития, она
тебя на ночлег пристроит, а завтра в свою комнату въедешь.
— Спасибо, Борис Петрович! А группу мою еще ни кому не отдали? Я бы к ним
хотела вернуться.
— Да ради Бога, бери своих шалопаев. Только не обещаю, что ругать не буду.
— Договорились. Спасибо!
Ленка встала к кассе сдавать билет. Сергей подошел сзади, наверное, ему трудно
было говорить. Оглянувшись, она увидела, что глаза его наполнены любовью, и слезы где-то совсем близко. Он отвел взгляд. «Пусть лучше молчит, а то вдвоем разревемся – вот будет зрелище».
Сдать билет легко, что родителям сказать?
— Мама, я не приеду.
— Как не приедешь! Елена! Ты что такие шутки шутишь? Отец с утра в аэропорту
сидит!
— Мам, так получилось, вы меня извините. Я приеду скоро на каникулы и все
объясню, не обижайтесь, ладно? Дети как?
— Как дети, вспомнила. Не сказали мы с отцом, что ты приезжаешь, как
чувствовали. Зачем их зря тревожить. Скучают они. Особенно маленькая. Куклы все упаковывает, к маме собирается ехать.
— Спасибо, мам. Ты все понимаешь.
Ленкин самолет улетел сразу после того, как она сдала билет. Может судьба?

…

Возле общежития они долго молча стояли обнявшись.
Начинался новый виток ленкиных безумств. Любовь поглотила снова всю ее без остатка. Не умела она быть рациональной, не умела чувствовать или делать что-то наполовину. Сергей послушно пил по схеме реланиум. Стал немного спокойнее. Ленка поселилась в общаге. Встречались в его старом доме, где когда-то он рос, а теперь этот дом служил дачей. Топили печку, все равно было смертельно холодно. Утром старинное радио начинало подавать сигналы точного времени. Они разбегались по своим рабочим местам. Как Сергей дома объяснял свое отсутствие, Ленка не всегда знала. Зачастую просто прикидывался пьяным. В его семье была традиция: напился – иди, куда хочешь, только дома тебе делать нечего. Этим он и воспользовался. Поначалу Ленка очень жалела, что Сергея нещадно эксплуатируют дома. Сама она привыкла обходиться без помощи мужа, который вечно был занят на службе. Ее раздражало, что не только все глобальные семейные вопросы, но и все подряд мелочи должен был решать он. Работал Сергей, как каторжный, но Татьяне всегда было мало, она все изобретала и изобретала новые заботы. Понадобилось немало времени, чтобы Ленка поняла, как это важно для Сергея, быть занятым делом. Ответственность перед семьей подстегивала, и отвлекала от выпивки. Татьяна была права, когда называла это «трудотерапией». Она знала его гораздо больше, чем Ленка. Приходилось это признать.
В общежитии, где поселилась Ленка , жили безнадежные горемыки и пьяницы. Все, кто мог как-то приспособиться в этой жизни, давно съехали. Строили МЖК (молодежно-строительные кооперативы). Они обходились дешевле, т.к. хозяева строили его своими силами. Некоторые даже получали что-то от заводов и предприятий. Путей было много, но не для всех. Оглядевшись, Ленка поняла, что это продолжение Булгаковского «Самогонного озера».
Любой праздник здесь начинался недели за две. В том крыле, где она жила, по счастью, жили одни горемыки. В противоположном крыле – пьяницы. Пили обычно после обеда, ближе к вечеру. Чем позднее, тем более шумно развивались события. Набравшись, соседи обычно начинали какие-нибудь разборки, которые непременно кончались драками и воплями. Иногда в ход пускали домашнюю утварь, отбрасываясь, друг от друга звонкими тазиками, швабрами и тем, что под руку подвернется. Брань и грохот наполняли этаж. Никто не спал, но и не возмущался. Что взять с пьяных. Подашь голос – в тебя тазик полетит.
К утру все стихало. В умывальник нельзя было войти. Все, что происходило ночью, оставляло след на полу, окнах и даже на раковинах и унитазах. Рекой и кровь, и зеленка, и реакция организма на превышение дозы алкоголя. Запах бронебойный. Жители каждой комнаты должны были поддерживать порядок в течение недели, затем передавать дежурство соседям. Но в такие дни дежурные обычно терялись, путались, а если и пытались как-то что-то прибрать, то этого хватало не надолго. Отоспавшись после бурной ночи, как по часам, ближе к вечеру, в конце коридора, на скамейке начинали собираться вчерашние собутыльники, они мирно и весело переговаривались, иногда ворчали друг на друга. Обычно затевалась игра в карты, плавно переходящая в бурные оргии. И все начиналось сначала.
Напротив Ленкиной комнаты, наискосок, жил слесарь Коля, человек безобидный и не имеющий возраста, то есть, конечно же, было ему сколько-то лет, но примерно от сорока до шестидесяти, точнее сказать трудно. Трезвым его никто и никогда не видел. Он был или полупьян и весел, или пьян и молчалив. Приходя домой, он стучал к кому-нибудь из соседей, мычал что-то невнятное, и давал свой ключ. Это означало, что он не может попасть ключом в скважину. Ленка без лишних вопросов, шла и открывала ему его берлогу, жильем это было назвать нельзя. Странно было представить, что когда-то он был ребенком, в школу бегал. Была у него семья, но, естественно, распалась.
Кто? Когда поднес ему первый стакан?

…

Среди коллег интерес к ленкиной персоне обострился.
— А говорили, что Вы уволились, — спрашивали коллеги, не скрывая любопытства.
— Да, но уже вернулась, — отшучивалась Ленка.
— Быстро как у Вас все.
— Да, это правда.
— Зря вернулись, ничего здесь хорошего нет, — провокационная реплика, хитрый прищур глаз, ожидание вопросов.
— Группу стало жаль, выпущу, а там посмотрим.
Глупее аргумента выбрать было нельзя. И непонятно было, шутит она, или
насмехается. Ничего не рассказывает. Подумаешь Фифа какая.
Так приклеилось к Ленке прозвище, которое будет сопровождать ее долго. Но узнала она об этом не сразу.
На майские праздники Ленка помчалась домой, к маме. Дома никто ни в чем не упрекнул, все были рады встрече. Дети висели на ней, заглядывали в глаза, рассказывали все подряд. Они первый раз остались без нее. Счастье, что есть любящие бабушка и дед. Димка с бабушкой наперебой рассказывали о том, как он стал здорово учиться. И даже по математике у него пятерка. И экзамен переводной он будет сдавать по математике, сам выбрал. Светка тарахтела, как она любила зимой с горки во дворе кататься, дед рассказывал, как он ее из-за горки хитростью выманивал. Светка пряталась и ползла вдоль горки, а помпон на шапке двигался сверху, и дед веселился от души. Каждый вечер Светка возвращалась вся в ледышках и отогревалась в горячей ванне.
Вечером, когда все угомонились и мирно посапывали, Ленка созналась матери в своих грехах и злодеяниях.
— Неладно это, доченька, — сокрушалась мать. — Мы ведь с отцом сразу поняли, что не просто так ты
сорвалась в город, о котором раньше и не слыхала. Семью разбивать – последнее дело.
— Мам, я не собираюсь разбивать. Просто у меня будет приходящий муж. Я
больше не хочу замуж. У Сергея семья, а другой мне никто не нужен. В самолете еще приглядывались хмыри всякие, предлагали помощь с работой и гостиницей. Какое-то начальство заводское. Вопросы все задают, в душу лезут. Так тяжело, с непривычки, врать все время, изворачиваться.
— Андрей знает?
— Нет. Не хватило духу сознаться.
— Переписываетесь с ним?
— Да, конечно. Мы расстались без скандалов.
— Детям пишет регулярно, они тоже по нему скучают, Лена. Он ведь не самый
плохой отец.
— Да, знаю.
— Женщина, когда у нее есть дети, должна уже в первую очередь думать, чтобы
им было хорошо. Нужны они Сергею твоему? То- то и оно. А Андрей всегда для них жить будет. Подумай, доченька, хорошо. Прежде, чем принимать окончательное решение.
— Мам, я так запуталась, мне с Андреем плохо, понимаешь? Сейчас на расстоянии
я к нему лучше отношусь, а жить с ним, хоть убей, не могу.
— Мы тебя не неволим. Не рви сердце. Знаешь, как бывает в жизни иногда
трудно? Кажется, что совсем нет выхода. Но проходит время и расставляет все по своим местам. Находится выход. И снова возвращаются силы и надежды. Не горюй. Все пройдет. Плохое забудется, хорошее останется.
Это были главные мамины ободряющие слова. Они были для Ленки лейтмотивом.
Долго она не могла уснуть. Почему-то вспомнила, как провожал ее Андрей с детьми на вокзале. Все продукты собирал сам, все продумал, даже туалетную бумагу положил. Контейнер собрал и отправил Ленке и детям. От всего отказался, не из вредности, из чувства отцовской заботы. Письма поначалу приходили какие-то полупьяные, злые, полные упреков: «Ты отняла у меня детей», «Я плохой муж, а ты вся такая правильная, да?». Потом, очевидно, залив горе, насколько возможно, Андрей начал приходить в себя, и письма пошли другие. « Я обещал сделать тебя счастливой. Я старался, ты знаешь, но у меня не всегда все получалось. Я сломал тебе жизнь, теперь сделаю все, чтобы, как-то это и справить. Для начала куплю тебе квартиру. Теперь нам платят западными марками. Соберу деньги вам на жилье. Сам у родителей останусь». Ленка не могла представить, как она сможет обобрать Андрея, вынудив тем самым, жить с родителями, не имея ничего, и оставляла без ответа всякие его предложения. Постепенно он начинал выдавать совсем другие идеи.
«Давай начнем все сначала. Тебе, я знаю, трудно, ты не пожалуешься. Можно купить землю, построить дом, растить вместе детей. Не получилось у нас такой любви, о какой ты мечтала, но ведь семья еще может получиться. Дети не виноваты, что у нас не сложилось». Письма эти травмировали Ленку. Она чувствовала себя малодушной лгуньей и предательницей. Но что-то удерживало ее от признания. Сначала не хотелось добивать Андрея, когда бросала его. Потом трудно было отрезать его от себя, т.к. дети попадали в перекресток взрослых отношений. Делить их просто невозможно. Они любили их обоих, и нуждались, как в маме, так и в папе. С каждым днем Ленка все больше в этом убеждалась.
А теперь стало страшно признаваться, столько времени врала.
В день отъезда Светка засуетилась с пакетиками упакованных кукол и игрушек. Складывала тетрадки и книжки. А потом, отозвав бабушку на кухню, тревожно спросила:
— Бабушка! А вдруг мама не возьмет меня? У меня ведь все оценки уже есть. Это
Диме еще экзамены сдавать. Я-то уже могу поехать с мамой!.
— Не бойся, возьмет, — утешала бабушка.
И опять вечером они вместе. Мать и дочь, роднее не бывает.
— Лена, как хочешь, забирай Светлану. Нам она не лишняя, но нет сил, смотреть,
как она переживает. Как к тебе рвется. Куклы за две недели собирать начала.
— Мам, у меня в комнате даже кровати нет, — вяло возражала Ленка.
— Ничего. Ребенок страдает без тебя. Нельзя отталкивать ее.
— Хорошо, я заберу ее, а как же Дима, он будет скучать.
— Ему экзамены сдавать. Мы с дедом его и на дачу будем брать, скучать не
дадим.
— Мам, что бы я делала без вас с папкой?- Ленка прижалась к плечу матери.
— На то и родители, чтобы было, куда голову преклонить.
…

Вернулась Ленка с дочкой. В первый же день вытрясла с коменданта
все необходимое. Спали со Светкой вместе, глубоко проваливаясь в мягкий панцирь кровати. В пустую комнату, словно вдохнули жизнь. Появились знакомые игрушки и книжки.
Сергей осмелел, стал приезжать днем, оставляя машину прямо у общежития, на виду у всего училища. Иногда привозил Светке гостинцы, играл с ней, вместе пили чай, втихаря договаривались о свиданиях.
В училище поднималась волна всеобщего негодования. К этому времени у Ленки уже появились подруги. Было, кому поручить Светку, если она смывалась из дома. Ближе всех ей была Джамиля. Она работала воспитателем в общежитии детей. Каждый вечер она спускалась с пятого этажа, где жили семьи, на четвертый к ученикам. Она организовывала кое-какой режим, следила за чистотой, приучала ребят и девчонок дежурить, проводила праздники, поздравления именинников. Каждый вечер, в десять часов, она строила их на линейку, проверяла, все ли на месте, и разгоняла спать. В одном крыле жили мальчики, в другом девочки. В десять приходил дежурный мастер, убедившись, что все на месте, занимал позицию посреди холла и дежурил до подъема. В обязанности мастера входило поднять всех во время, чтобы успели привести в порядок себя, комнаты и не опаздывали на занятия. После дежурства полагался отгул. Долгие ночные дежурства Ленка коротала с Джамилей. Они подружились очень быстро. Ленка угадала в ней добрую и щедрую душу, искусно замаскированную под жесткий панцирь властной «воспитателки». Джамиля считала себя азиаткой и гордилась этим. Мать ее была украинкой, отец киргизом. С детства она знала и нужду и горе. Обезножив в пять лет, она долгое время ползала на коленках, пока взрослые разобрались, что у ребенка коксит, сгнили основные кости, составляющие бедро. Ее долго лечили, готовили к операции. Потом пошли операции одна за другой. Их было несколько, поле них месяцами она лежала в гипсовой кроватке. Восемь лет неподвижности, и боль, которая терзала годами, сделали свое дело. Джамиля не выросла. Она осталась ростом с третьеклассника, оперированная нога была короче здоровой на восемь сантиметров, что делало ее походку трудной, болезненной и искаженной. Вместо отсутствующего бедра был вживлен металлический штырь, нога не поворачивалась ни в какую сторону и не сгибалась, а была просто болезненной подпоркой. При этом она все равно была очень красивой женщиной, похожей на Дюймовочку. Нервы ее были расшатаны до предела, характер был просто взрывной. Из-за своей неординарной внешности, она часто терпела унижения и иногда даже побои. Своих подопечных она держала в узде, заботилась о них и была по- своему к ним привязана. Дети из деревень были в основном наивными и доверчивыми. Часто заводили глупые знакомства в городе, что оборачивалось конфликтами. На этаж к девчонкам приходили целые компании подвыпивших парней. Джамиля стояла насмерть, охраняя воспитанников, и никого не пускала. На нее обижались, потом, повзрослев, благодарили. Она могла броситься в драку за своих детей, отбирала водку, случалось и ножи. Сколько оскорблений она выслушала – не сосчитать. Только благодаря ее отчаянной храбрости и порядочности, в общежитии детей поддерживался порядок.
Лицо Джамили редкой красоты. В нем просматривалось что-то восточное, что придавало ее облику еще большую прелесть. Она была худенькой и изящной, несмотря на инвалидность. Если бы не это несчастье, она была бы красивейшей из женщин. Глаза Джамили излучали проницательность, ум и доброту. У нее было потрясающее чувство юмора. Но жила она обособленно и ни с кем до Ленки близко не дружила. Ей Ленка не смогла соврать. Кроме того, обе они нуждались в поддержке. Джамиля, хоть и была сильной личностью, одиночество ее совсем доконало. Ленка бросилась искать палку-посох. Нашла в аптеке, накупила их, чтоб во всех углах стояли, на практике ребятишки укоротили их по росту Джамили.
Жила она рядом с Ленкой, через несколько комнат, с матерью и сыном. Как с таким ее здоровьем, он мог появиться на свет, Ленка не представляла, но в душу не лезла. Такие вещи вообще лучше не знать.
Уложив детей спать и, сдав дежурство, Джамиля поднималась на свой этаж, заснуть естественно, не могла, укладывать ребят приходилось с большим нажимом. После этого надо было успокоиться. Она шла в «кубовую». Это комната, где стирали и сушили белье. Садилась у окна и курила, долго почти до утра. Поэтому и вставала она поздно. Дома Джамиля постоянно что-то чистила и терла до блеска, а иногда до дыр. Жили они скудно. Помощи ждать было неоткуда, рассчитывать не на кого.
В ленкины дежурства она засиживалась на этаже детей и они подолгу разговаривали обо всем на свете. Джамиля, поступив, по настоянию отца, в медицинское училище, учиться не стала, а поступила в университет на филологический факультет. Блестяще его закончила, но работать по профессии не пришлось. Она была очень хорошо начитана, и просвещала Ленку, восполняя ее пробелы в познании литературы и истории. С ней было очень интересно.
Часто она читала стихи, но в основном трагичного содержания;
« …. Звезды в небе мерцают,
А я не могу поднять морду.
Меня когда-то человеком звали,
И кто-то сказал, что это звучит гордо».
Это из лагерных записей Анны Бертеневой.
Часто, уложив дочку, Ленка сама шла в кубовую, составить компанию подруге. Хотя курить она бросила. Приходила общаться.
— Джамиля, меня откровенно не любят в училище, за что? Я же никого не трогаю,
никому зла не делаю, в чем секрет?
— Зависть, — уверенно отваетила она.
— Чему завидовать-то? Вся жизнь наперекосяк. Из Германии в трущобу, без
всяких перспектив, — удивилась Ленка.
— Каждая твоя тряпка, полотенце, халат , куртка. Все, что на дочке – все
отличается по местным меркам дороговизной и недоступностью. Люди разные. Кто-то просто посмотрит и подивится, а кто-то злобу затаит. Ты хоть знаешь, что тебя «Фифой» прозвали?
— Нет, а кто, дети? — с интересом спросила она.
— Взрослые. Дети к тебе неплохо относятся.
— А как ты узнала?- удивилась Ленка.
— Разведка донесла, — Джамиля тихо рассмеялась.
Джамиля была очень добрым человеком. Таскала из своего небогатого дома детям
макароны, крупы, когда они недоедали. Никогда никого не высмеивала и не выдавала чужих секретов. Поэтому ребята и девчонки ей доверяли и делились новостями, хорошими и всякими. Война была только на первом курсе, потом, восстанавливался порядок, но новый первый курс снова надо было принудительно заставлять жить по режиму. Прощались обычно очень тепло. Писали письма из дома, из армии.
— Я как-то плохо себе представляю зависть. Не понимаю природы этого чувства, — произнесла ленка задумчиво. —
На чем оно основывается.
— Да кто его знает, наверное, у всех по-разному.

( продолжение следует…)