Звонкий детский смех и пронзительный скрип качелей на площадке. Иногда хочется снова стать ребёнком и не знать никаких забот.
Но потом вспоминается школа.
Сухой старческий кашель на лавочке у подъезда. Иногда мне становится страшно, когда я понимаю, что через пару лет (а это, всего-то, семьсот тридцать дней) у меня уже начнутся проблемы с лишним весом и одышкой.
Тогда я буду подниматься на свой четвёртый этаж на лифте.
Шум машин, проносящихся мимо. Иногда я хочу быть от всего этого подальше. Жить где-нибудь в лесу. Подальше от суеты. Подальше от скучных людей, которых, будто, забыли раскрасить.
От скучных, серых, как пыль, людей.
Дети, старики, машины.
И ещё ветер, играющий зелёными листьями прямо за окном – можно прикоснуться к нему, если протянуть руку.
Тягучие, как кисель, звуки жизни расслабляют, и не дают окончательно проснуться.
Полдень. Часы на стене тихонько отсчитывают секунды.
Мы всё ещё в постели; неудобно – простыня скомкана, и грубая обивка дивана под ней неприятно скребёт бока, когда я пытаюсь перевернуться.
Сегодня воскресенье, и можно ни о чём не думать, никуда не спешить. Всё время принадлежит нам. Всё время с утра до вечера; и мы вольны распоряжаться им так, как нам заблагорассудится.
Но, всё же, я не люблю этот день.
Потому что за ним неизменно следует – будь он проклят — понедельник.
Мальвина проводит по моей груди ногтем, оставляя красноватые полосы. “Ты рисуешь солнце?” догадываюсь я. Она ничего не отвечает; только смеётся.
У неё красивый смех.
Я смотрю, как пыль танцует вальс в полосе золотистого света.
Она везде: ровным серым слоем на подоконнике, на холодильнике, под кроватью её особенно много, на полу и на экране телевизора; в комнате, на кухне. На туфлях.
Пыль… Она, как вездесущий пляжный песок, вдруг обнаруживается в самых неожиданных местах.
Например, в карманах.
Или в волосах.
Даже внутри нас. И всё это она. Неотъемлемая часть нас самих…
Мальвина спрашивает:
-О чём ты сейчас думаешь?- она пытается заглянуть мне в глаза.
Глаза.
Мальвина говорит, что они – зеркало души, и я всегда соглашаюсь… Но, на самом деле, думаю о слепых.
Вдруг вспоминаю один забавный факт. Домашняя пыль по большей части состоит из человеческой кожи. Среднестатистическая семья “производит” около килограмма пыли в год. Мёртвые хлопья наших оболочек.
Верно.
Значит я был прав, когда сказал, что она – неотъемлемая часть нас самих. Она – плоть от плоти нашей.
Она – это мы.
А значит, мы – это пыль.
Может быть… Может быть, кто-то назовёт это софистикой. Скажет, что мои умозаключения верны, но я отталкиваюсь от заведомо ложных фактов.
“О чём ты сейчас думаешь?” спрашивает Мальвина.
Но, по-моему, всё логично. В природе нет ничего лишнего, а учёные открывающие у мужчин ген, отвечающий за супружескую измену, просто шарлатаны.
Я бы назвал это удачным использованием лишнего сырья.
Из пластиковой посуды и целлофановых пакетов делают тротуарную плитку.
Из книг делают спички.
Из пыли – нас.
Я закрываю глаза, и вижу всё как есть. Неприкрытая нагота и уродство – это мы. Это то, что мы делаем. Вся краска вытекла из обоев, цветов на окне. Она тонким ручейком утекла в туалет, и утопилась в унитазе, а мы стали просто нарисованными персонажами дешёвого комикса – такими же, как эти бесцветные крупицы в полосе света.
Вот и всё.
Так было, так есть, и так будет всегда.
Но я не хочу.
И всё, что мне остаётся – убить этот глупый мир.
Убить этот глупый мир влажной тряпкой.
Я смеюсь. Мальвина смотрит на меня недоумённо. Я улыбаюсь ей и говорю:
-Я думаю, что сегодня мы займёмся уборкой.