Крымский пляж

В этом стихотворении нет ни слова о принятии важных жизненных решений, но его герой, безусловно, находится в точке разлома.

Моему другу Виктору Репину
и памяти его невесты Виктории Черниной

Бр-р-р-р… Не море, а наслаждение истое!
Чистое!
А какая свежесть!
Самое (как известно) чёрное из всех морей!
Согреться скорей
на подстилку спешу,
пробираясь между тюленьих тел пляжной плавильни.

— Молодой человек! Сломя башку
летит…
Вы на меня наступили.
«Простите, девушка…»
— Пушкин простит.
Нагрузился, небось, смотри не утони.
«Ни-ни.
Я не пил. Просто вода так пьяняще холодна…
Вы уже плавали?»
— Эй, плейбой — чаль. Я тут не одна.
Клеиться ко мне не-е на-а…

Тороплюсь к своему месту.
Где ж оно? А — вот тут!
Скорей на подстилку… Расправил.
Лёг. Растянулся. Чичас мы себя расплавим.
Солнце в тридцать миллиардов ватт!
Справа два паренька сидят.
У них решается серьёзный вопрос.

(В прононс)
— А мне, блин, до этого
всё фиолетово!
Тёлки — чума! Кульный прикид.
Нулёвка навскид.
— Сказал же: не влом уламывать. Не катит.
— Хватит.
Ты чё, прям, опять! Маза — точняк!
Сочняк!
Будет клёво —
сто-пу-дово!
-Уже сказал:
кончай базар.
— Оба! Кусалово гребёт.
Поди купи.
— Неохот.
— Ладно те, ламер. Вон с клюшками тусуйся.
Висни беспонтово.
— Слышь — не суйся!
Отвали! Не строй крутого.
Тебе в улёт,
а мне — не прёт.

Встаёт
и идёт
к морю. Ныряет в волну,
ну
а волна…

Она
ластится к вашим ногам, как змея,
искушавшая бедную девочку Еву.

Слева от меня…
Да какая разница, кто там слева!
Я закрыл глаза и слушаю, как пляж оглашаем:

— Кукурузка отварная!
— Пирожки с разными начинками па-а-акупаем!
— Рыба, креветки, мидии, рапанчики
поджаренные! Покупа-а-аем!
— Трубочки домашние со сгущенным молочком,
Сгущёночки много — оближешь пальчики!
— Мороженое!
— Пивко
холодное!
— Ягодки мытые, разложенные
по стаканчикам.
— Записываемся на аттракциончики водные.

И гнусавый рупор вперемешку с попсой
о чём-то гундит. Постой…
Попробую разобрать… Нет. Не понятно.
Слишком невнятно…

— Записываемся на аттракциончики водные.
— Ягодки мытые, разложенные
по стаканчикам.
— Пивко
холодное!
— Мороженое!
— Трубочки домашние со сгущенным молочком,
Сгущёночки много — оближешь пальчики!

Так взад-вперёд потный пляж оглушаем:

— Рыба, креветки, мидии, рапанчики
поджаренные! Покупа-а-аем!
— Пирожки с разными начинками па-а-акупаем!
— Кукурузка отварная!

А солнце — в тридцать миллиардов ватт!
Вдуматься — ад!
Уф… Хорошо… Парная!

Грудь моя с непривычки стала цветом напоминать форель.
Лягу на живот, пока не обгорел.

Перевернулся. Теперь справа от меня, в узкой прогалинке
между человеческими жаркОе,
маленькая девочка Галенька
(так называет её маменька)
печёт из песка, не пойми что такое.
Время чуть за полдень, примерно,
значит, верно,
к обеду ждёт
песка полон рот.

Вдруг, забыв про кулинарное искусство,
Галенька (с чувством):
— Мамотька, мама, погляди,
мамотька, погляди —
там — впеледи
видис, по небу плывёт,
как больсой палоход,
облако?..
— Вижу, вижу. Панамкой закрой
голову. Скоро домой.
Такая жара
сегодня. С утра.

На животе валяюсь, глаза прикрыв,
и явственно вижу диво из див:
по морю небесному тихо плывёт
большой-пребольшой великан-пароход!
Кто в нём проплывает — небес океан? —
то знает, то знает один Капитан.

— Трубочки домашние со сгущенным молочком,
Сгущёночки много — оближешь пальчики!
— Мороженое!
— Пивко
холодное!
— Ягодки мытые, разложенные
по стаканчикам.

И может быть, где-то на том корабле,
в порту получив свой счастливый билет,
по синему морю небесной мечты
плывёшь, улыбаясь таинственно, ты?
И милую голову, томно склоня,
сквозь иллюминатор ты видишь меня?

— Рыба, креветки, мидии, рапанчики
поджаренные! Покупа-а-аем!
— Пирожки с разными начинками па-а-акупаем!

Досадно, нелепо, что я, так любя,
стерпелся, и как-то живу без тебя.
А ты? Проплывая сейчас в вышине,
ты взглянешь? Ты вспомнишь теперь обо мне?
Струится, бежит голубая вода.
Зачем ты плывёшь, и к кому, и куда?
Что если плывёшь ты сквозь призрачный дым
повенчана с кем-то хорошим, иным?

— Мамотька, а купаться мозно?
— Иди. Только осторожно.
И не долго. Чтоб мне не орать:
скоро обедать пора.

Что если в той жизни — прекрасной, иной —
счастливее ты, чем была бы со мной.
И родинку ту — над губою твоей —
целует другой: он умней, и добрей
живущего в шумной мирской суете,
тебя забывающего…

— Слышь, где твой сотовый тел?
Лей сюда, компостёр.
— Подавись, блин, на меня сушняк напёр.
Пойду купить
чё-нидь попить.

У-у-у… Чуть не заснул. Да ты, брат,
на солнце в тридцать миллиардов ватт
похоже, сгорел. Да.
Ну-ка — в море айда!

Прохлада — от пяток к голеням, выше — к коленям,
выше — жуть:
вытряхнуть из себя остатки солнечной лени
и — нырнуть!
Фур-р-р!
И, как лошадь, фыркая!
При нырках
испуская фонтаны
брызг!
Фур-р-р!
И ложась на спину, под детский визг
любоваться на береговые платаны!
Море — не роскошь. Море — девиз
настоящего отдыха! Морю — осанна!
Фур-р-р!
Море — нирвана!
Фур-р-р!
И нырянье — ко дну,
нащупывая одну
раковинку,
в которой давно
рак-отшельник исследует дно.
Фур-р-р!
Человеко-акуло-дельфином
со стихией себя ощущать триединым.
И нырять, и взмывать, и плескаться, и биться
в море, как в небе — рыбой-птицей!
Фур-р-р!
И в горле, и на языке ощущать
горечь с солёностью вновь и опять!
Фур-р-р!
Море — и людность, и вместе — интимность.
Море — не роскошь, а необходимость.
Море — гармонии жизненной лад.
Морю — виват!
Фур-р-р!
И, перебрав все «кроли» и «брасы»,
к берегу устремиться обратно,
пока не почувствуешь под ногой
круглый и скользкий такой
камешек береговой…

И по противню с деликатесами из человеков,
меж подрумяненных тел-чебуреков,
пробираться к подстилке своей,
скорей,
на берегу самого чёрного из всех морей.

Пробираюсь. Но взгляд неожиданно — цоп! —
ухватился цепко
за чьё-то лицо,
крепко
держится, не отпускает.
Ба!
Ай да судьба!
Чего не бывает!
Пять лет не виделись. Колька Нырцов!

«Здорово, Колька»
— Здорово!
«Ты молодцом!
Всё тот же!
— Да нет, друг,
не тот уже.
Не сразу, не вдруг.
Только —
остепенился. Вот Лиза, жена.
Виктор.
«Очень приятно».
— Да мы знакомы уже, вероятно,
это ж вы сегодня на меня
наступили.
«Да. Это и вправду был я».
— Ну, друг, пойдём, посидим в стороне.
Или
Вон — в кафе. Угощаю.
Поведаешь о себе
«Обо мне…
А что рассказывать-то»
— Э, не скромничай. Чай уж
Детей нарожал. Обогнал меня, бес.
«Да так… живу бобылём — ни кола ни двора…»
(И молчание).
— Прости за вопрос. Наверно я не…
Не должен спрашивать. Но где же… что же?..
«Она умерла…»
— Неужели! Боже!
Как?!
«Рак.
Её родители сходили с ума.
Я бессменно дежурил в палате…»
— На те!..
Прости. Я не знал…
«Ты не виноват…
Знаешь, друг, как я рад
тебя видеть»
— И я тоже, Витька.

А потом мы сидели в кафе и на пляже
под солнцем в тридцать,
в двадцать пять,
в двадцать миллиардов ватт,
и когда уже Лиза
ушла, и лица
людей, утомлённых трудами
отдыха, таяли с вечерним бризом.
А мы всё болтали и не заметили даже,
как пляж опустел,
как тень,
отвоёвывая каждую пядь,
всё заволокла, и последний
солнечный лучик стал угасать
на вершине высокой скалы,
напоминая её тёплую, любящую улыбку…