Города

Города

Ночью я спал. Мое тело лежало в душной тесной комнате, заставленной – нет, захламленной – старой, никому не нужной мебелью. Угадывались в темноте очертания шкафа, стола, телевизора, тумбочки, стульев. Я лежал на старом потрепанном диване под старым одеялом, волосы разметались по подушке, тело изогнулось в причудливую фигуру. Я спал.
Но во сне я был далеко отсюда. Я не видел окружающего меня быта, не помнил о нем. Я летел по свежему ночному воздуху высоко над городом, и глядел на крыши домов, пустые улицы, редкие огни окон. Подо мной были одни лишь крыши… Было прохладно, ночная сорочка белела в темноте, как что-то призрачное, почти невесомое. Да и сам я был всего лишь тенью, эльфом, аморфным призраком ночи. Мое смуглое лицо белым светом освещала луна, и звезды улыбались мне, лишь мне одному…
Земной шар с миллионами городов и миллиардами жителей был приятным ночью. И я летел, летел, в надежде выпить его до дна за эту летнюю ночь. Я пролетал над многими странами, и в каждой из них было что-то неуловимое, свойственное лишь ей одной.
Меня покоряла Швеция. Стокгольм был очень спокойным и серым; но не таким серым, как пыль, скучным и безликим серым, а таким, как туман. В нем хотелось раствориться до конца, падать дождями на бесконечные поля, литься светом на маленькие городишки, впитывать в себя незнакомый, но необычайно притягательный шведский язык. Хотелось остаться с этими серыми людьми, жить в них их жизнями, спать в их захламленных комнатах и летать во сне.
Меня привораживала Англия. Дождливый Туманный Альбион манил меня раскрытыми зонтами, английскими лордами с их извечными шарфами и непроницаемыми лицами. В старых консервативных особняках, непременно с каминами, сидели в перчатках леди и с трубками джентльмены. «Элементарно, Ватсон», — все разом говорили они, попивая коньяк. Там читали Агату Кристи, возводили в культ традицию и верили в привидения. Хотелось стать средневековым заброшенным замком, Тауэрским мостом, ударом часов на Большом Бене.
Меня поглощал Нью-Йорк. Триллионы мелких огней, пробегающих и неподвижных, захватывали дух. Мелькали неоновые вывески Лас-Вегаса, в котором бурлила вечно шумная, но нелюбимая мною жизнь-суета. И я летел дальше. В Калифорнии меня ждали дома Мэрилин Монро, Элвиса Пресли и других, уже угасших звезд. Ждал пляж с волнами океана, домики на берегу и деловые толстые американцы. Они были такими равнодушными к красоте, эгоистичными и приземленными, но, несмотря на это, создавали какой-то чарующий шарм – со своими подарками на Рождество, индейкой на День Благодарения, престижными школами, небоскребами и киностудией Голливуд.
Меня манила Испания со своими страстными танцами фламенко, корридами, где адреналин заставляет забыть обо всем, кроме быка и тореро. Крикливые смуглые испанки переговаривались между собой на своем шумном языке, а худощавые испанцы с маленькими черными усиками курили сигары, лезли в драки за очередную уличную Кармен и рассуждали о футболе. В каком-то городке люди строили живые замки, а какой-нибудь маленький мальчуган посапывал в своей теплой постельке.
Меня звала Италия. Узкие улочки были переполнены торговками, на маленьких балкончиках выращивали цветы. Все казалось здесь цыганским балаганом – торговки, узкие улицы… все. Мелодичный язык любви соблазнял, и хотелось только лишь страсти. В такие моменты забывались и несчастные люди романтичной, но отвратительной Венеции, и вечный город, спасенный гусями от пожара. Потому что пожар горел внутри итальянцев и передавал мне их горячую дурманящую кровь. А на площади Святого Марка так легко кружились голуби…
Меня тянула к себе Африка. Пески, пустыни, саванны, жирафы, верблюды, саламандры. Меня встряхивали дикие языческие танцы вокруг костра полуголого племени дикарей, которые, улюлюкая, молились своим сторуким богам. Во мне просыпались кровожадные животные инстинкты, когда на ритуальном камне дикари приносили в жертву неизвестного мне зверя. Меня манили алтари, исчерченные загадочными древними письменами. Я ощущал во внутренностях зов природы, когда они резали друг другу руки, чтобы смешать в каменном кубке кровь своего племени. Праздник Боли здесь длился вечно. Также как и праздник беспорядочного совокупления, священного ужаса и смерти. Просто удивительно, как люди любят страдать!..
Меня очаровывала Япония. Страна Восходящего Солнца жила совсем в другом ритме – очень медленном, но глубоком, созерцающем. Здесь по чистым и светлым улицам ходили миниатюрные женщины – даже женщинами их назвать язык не поворачивается! – в кимоно, здесь в воинственных мужчинах жил неугасимый дух древних самураев, здесь остро отточенный, как лезвие ножа, ум японца всегда был начеку. В национальных домиках на соломенных циновках спали дети, а взрослые фарфоровыми пальчиками держали чашечки с сакэ. Здесь женщины проводили время за сложной чайной церемонией и приготовлением риса. Встречаясь на улицах, они смешно складывали руки на груди и кланялись друг другу. А любуясь полнолунием или цветением сакуры, они печально наслаждались чудесами природы и восхищались ее красотой. Помнили о смерти. Любили жизнь. Мыслили иероглифами. А по вечерам мужчины приходили к гейшам и склонялись к их ногам в преклонении перед идеалом. А гейши с фарфоровыми ручками, белоснежными лицами и смоляными волосами глядели мудро на этот мир раскосыми миндалевидными глазами. Сидели на полу и любовно поглаживали глиняные чайнички, а затем улыбались ярко-красными, кровавыми губами так, словно знали что-то, недоступное другим. И снова уводили своих мужчин в рай… Невероятная страна, где нет пошлости и подлости, а есть только философская мудрость, эстетика и Любовь.

…Мир был полон красок, запахов, ощущений. Полет в ночи не может сравниться ни с чем. Я был звездой на темном небосклоне, мною любовались тысячи глаз, а я улыбался про себя и был свободным, счастливым, был тем, кем хотел быть в данную секунду. И мне не хотелось просыпаться НИКОГДА.