Аномалия

Я унес бы это с собой в могилу. Но теперь, без опаски стать посмешищем в ваших глазах, с удовольствием поведаю о том аномальном явлении, свидетелем которого был я. Один я.
Почему без опаски?
Потому что, вот уже несколько последних лет часть людей охотно верит, не требуя материальных доказательств, повествованиям отдельных участников или свидетелей того или иного представления, не вписывающегося в наш разум.
И я охотно верю. Верю каждому слову. Но, признаюсь, верю больше для того, чтобы верили мне. Я несказанно буду рад, если Вы примете мой рассказ за чистую монету. Более того, я уверен, что Вы так и поступите. Я предъявлю доказательство значительнее материального. Иначе…
Было давно, и было так.
Вечером, в один из зимних дней, я постучался к ныне покойному соседу. Мы имели обыкновение обмениваться книгами. У него была богатая библиотека. А я в этот вечер держал у себя, для того времени, редкий курсив Платонова «Чевенгур», и надеялся совершить достойный обмен. Сосед открыл дверь и, с присущей ему вежливостью, пригласил войти. Когда он принял из моих рук курсив, то, как и ожидал я, глаза его сверкнули, а голос задрожал от приятного волнения. Он великодушно произнес: «Бери любую».
Долго не раздумывая, я взял ту, которую давно хотел. То была, ныне всем известная, повесть под названием «Ренессанс смерти».
Довольный удачной сделкой, я удобно расположился на диване. Положил две подушки. Под спину и под левую руку. И с нежным чувством раскрыл книгу на первой странице.
Вот тут и началась аномалия.
Зеленоватый свет от торшера косо падал на страницу с оттиском выстроенных в ряды французских букв.
Я перевернул страницу. Другую. Третью. Все то же.
Удивление скоро сменилось разочарованием. Книга оказалась на французском языке, притом, что на обложке «Ренессанс смерти» написано кириллицей.
Французского я не знаю – вот в чем трагедия.
Сосед никогда не обманывал меня, почему же так случилось? Как мог он подсунуть мне книгу, которую я не умею прочесть? Теперь, думал я, эта книга для меня не книга, а так… переплетенные листочки. Я думал, что поменял собеседника на собеседника, а вышло (в этом вся катастрофа), что променял собеседника на переплетенные листочки. На душе было горько, и я злобно захлопнул сброшюрованный печатный материал.
Но!
Но, когда захлопывал, меня как бы что-то кольнуло в щеку. На мгновение я замер. Но объяснения странному чувству не нашел. В раздражении встал и подошел к окну. Раздвинул шторы. Кусал губы и бесполезно пытался отвлечься от постигшей меня неудачи.
Был дождь. По небу плыли тучи. В черной дыре, между тучами, на миг появилась звездочка. Вновь появилась. Пропала. Меня опять как бы что-то кольнуло в щеку. Сверкнула звездочка… Я замер. Оторопел. Сверкнула звездочка – это то, что бросилось мне в глаза, когда я захлопывал «Ренессанс смерти». В тот же миг, только до меня дошло это, я схватил со стола книгу, и раскрыл ее на первой странице. Опять же перед глазами предстал французский текст.
Захлопнул. Сверкнула звездочка. Открыл. Французский текст.
Я стал изучать страницу.
И увидел рассказ. Картинку в своем воображении.
Прочитать я его не мог из-за не знания языка, но я его видел. То есть, я видел рассказ, написанный не знаками, а мыслью. И мысль моя читала мысль в книге, минуя незнакомые знаки.
Я увидел рассказ сразу весь, от первого предложения до последнего. Так что я не затратил и двух секунд, чтобы «прочесть» его.
После я закрыл книгу (сверкнула звездочка) и стал думать над поставленными в рассказе вопросами… так и уснул.
Проснувшись, первым делом я взял в руки книгу. И, как тут не сойти с ума, следа не осталось от той книги, которую я видел вчера. В моих руках нежилась повесть «Ренессанс смерти» с русским текстом. И больше никогда она не становилась книгой на французском языке. Книгой мысли… никогда.
Ну, как! Слышали Вы о таком когда-нибудь? Это и есть та аномалия, о которой я долго молчал, а теперь рассказал. Вы справедливо можете не поверить мне, уличая меня в усталости или болезни. И были бы правы. Но у меня есть доказательство. Рассказ!!!
Рассказ, который я увидел и запомнил, — вот то доказательство! Оно ценнее материи во много крат. А потому должно развеять все Ваши сомнения в моей искренности.
Я привожу рассказ без сокращений и добавлений. Читайте!

Несостоявшийся спор Мертвецов
Некий состоятельный гражданин цивилизованного общества решил покончить с собой, но при этом мучился вопросом, что надо писать перед смертью? Надо ли, вообще, что-либо писать?
Решить этот вопрос, он позволил себе таким образом.
В комнату, где не было бы дневного света, следует, думал богатый гражданин, посадить человека. Отнять у него часы и оставить на столе чистый лист и карандаш. Убедить этого человека в том, что через пять минут, как его оставят одного в комнате, он будет умерщвлен без постороннего вмешательства. Незаметно, мгновенно, безбольно и без дополнительно предупреждения. Через пять минут выпустить человека. Принести извинения. Заплатить за злую шутку круглую сумму. А результаты опыта посмотреть на листочке. Поскольку, процедура эта заняла бы мало времени, патрон приказал исполнить его план в тот же час, как только он пришел ему в голову. Минут десять, по его мнению, уйдет на то, чтобы найти человека. Минут десять, на то, чтобы убедить его в том, что с ним не шутят, и… и пять минут на «творчество» обреченного. Итого не более получаса.
На вопросы высокооплачиваемого подчиненного: «Какого возраста брать человека? Какого пола? Какого общественного положения?» — Шеф не задумываясь, ответил: «Любого». Но, когда подчиненный был уже в дверях, добавил: «Кроме детей, конечно». А потом он догнал подчиненного в вестибюле, и произнес, с явным неудобством: «Женщин тоже не надо».
Человека, которому суждено было выступить подопытным кроликом, взяли в считанные секунды. Взяли первого попавшегося, наипосредствейнешего, на вид, мужчину. Брали его грубо. Выламывали руки. Били по шее и по почкам, не очень больно, но унизительно. А потому, когда ему объявили, что ведут его на верную смерть, он поверил в это с первого же слова, и дополнительных доказательств не требовал.
А на немой вопрос его: «За что?» — успокоительно ответили: «Ни за что. Просто одному влиятельному джентльмену захотелось посмотреть, как ты умрешь».
Кстати, такая информация рекомендовалась самим Шефом. Патрон настаивал убедить жертву в том, что убивать будут ни за что, ни про что. Так нужно было для того, чтобы человек не тратил времени, ограниченного пятью минутами, на вспоминание своих грехов, за один из которых его вернее всего было бы убить.
Пленник, возмущался произволом. Упирался. Вырывался. Кусался (кстати, из-за этого один из насильников случайно уколол «подопытного кролика» в шею запонкой на манжете), но ничего не удавалось жертве совершить себе в защиту так, как он мог выкрикивать матюги и прочие бранные слова. И когда его заперли в маленькой комнатушке, освещенной маловатной лампочкой, он в бессильной ярости метался по чулану, и одно хрипел: «Сволочи! Паскуды!».
Скоро он убедился в том, что его никто не слышит и слушать не хочет. Плечи его передернуло глухой обидой из-за неминуемой смерти в одиночестве и безвестности.
Он уже близок был к тому состоянию, чтобы надкусить себе вены и начертать на стене и на полу кровью: «Сволочи! Паскуды!» Но в этот миг заметил на столе скучающий чистый лист и его уши – карандаш. В пол прыжка подскочил он к утешителю и, как сказал слушателю своему, быстро и зло написал:
«Сволочи! Паскуды!»
Показалось мало, и он приписал:
«Гады!»
Потом он подумал: «Плевать!» — и спеша, начертал:
«Все рав…» —
но, не дописав, перечеркнул, а дважды подчеркнул первые три слова. Тут он вспомнил фразу: «Весь мир бардак…» — и стал писать ее, как свою собственную. Но остановился из-за угрызений совести: «Кто ты такой, чтобы в последнюю минуту упрекать и проклинать весь мир?». Тогда он вывел два слова: «Считайте меня…» — и, наверное, приписал бы «коммунистом», но, опять же, остановился, и в этот же миг перечеркнул все написанное ранее. Подумал: «Жаль». И написал:
«Скоты!»
Подумал: «Скоты!», — и написал:
«Жаль».
Задумался: жаль или не жаль? Жаль или не жаль? И приписал:
«Да. Жаль»
Подумал: «Чего?», — и крупными буквами написал:
«Твари!»
Обида за бесславную смерть подступила к самому горлу большим комом, и он выдавил на бумаге:
«Совсем не жаль. Плевать»
«Жить хочется», — пронзила мысль кончики пальцев.
«Плевать» — еще раз вывел он и задумался: «А хочется ли жить?» И вдруг, судорожно написал:
«Сволочи!»
Вновь задался вопросом: хочется жить или нет?
Написал:
«Не имеете права!»
Но вопрос не думал отступать неразрешенным: хочется жить или нет?
«Идите к черту!» — размашисто выдала жертва, откинулась на спинку стула и повернула голову в сторону противоположную двери, ища, покрасневшими от возбуждения, глазами окно. Он вспомнил, что его чем-то укололи в шею. Наверное, кололи ядом, — подумалось ему. И возжелалось вдруг, чтобы сверкнула звездочка… но окна не было, и человек склонился над бумагой.
Дверь открыли по прошествии пяти минут. Увиденное зрелище поразило исполнявших волю патрона.
Один из них, которому Шеф непосредственно получил проводить опыт, в смятении вошел в кабинет начальника. Протянул листок бумаги. Растерянно промолвил: «Он умер».
— Я же предупреждал! – злобно зашипел Шеф. – Как вы посмели допустить самоубийство!
Подчиненный стоял смущенный, опустив руки по швам. Он произнес: «У него остановилось сердце».
Патрон сел в кресло, из которого было встал. Отрывисто дернул губами: «И-ди-те».
Служащий вышел.
— А впрочем, все равно, — погодя промолвил Шеф. И без интереса. Как на естественную данность, посмотрел на доставленный листочек. То, что было перечеркнуто, он не разбирал, лишь удивленно рассматривал последнюю недописанную фразу:
«А вот сверкнула звездо…»
«А вот сверкнула звездочка», — прочитал он, произнес: «Надо же». Достал из ящика стола пистолет, бумагу и ручку…
Услышав выстрел, в кабинет начальника вбежали служащие. Из маленькой красной точки на виске состоятельного гражданина стекала кровь. А на столе, на листочке бумаги была написана предсмертная никому непонятная фраза:
«Ни черта она не сверкнула!»