Отрывки из романа “Белый снег”

“…Но вот появилось нечто, привлекшее внимание всех скучающих. В дворе, скрытый дворовыми постройками, стоял старый почерневший дом. Это было простое двухэтажное деревянное здание с провисшей крышей, одиноко стоящее посреди бесшумного и мертвого леса, наполовину засыпанное снегом. Очевидно, дом был подвержен сильному пожару – настолько закопчены были стены и неровны деревянные части. Окна с выбитыми стеклами и покосившимися рамами зияли холодной чернотой, как глазницы черепа человека в анатомическом зале.

– Что это за дом? – вздрогнула Барбара. С первого взгляда она почувствовала неприязнь.
– Он не жилой,- ответил старик, сразу помрачнев.
Барбара инстинктивно притянула ребенка к себе. Она не любила заброшенные дома, не любила одиночество, а именно мысль об одиночестве первой пришла в голову. О жутком одиночестве, нечеловеческом и страшном.
– Там жил Дед Мороз?, – спросила любопытная Джина.
– Почти. Старика звали Юль Ярви. Мы так и называем этот дом – дом Юля Ярви.
Барабара заметила, что дом, казавшийся поначалу маленьким, на самом деле был очень большим. Дверей видно не было.
– Юля Ярви, – сама собой повторила она, – он был финном?
– Да, граница здесь совсем близко. Такие всю жизнь живут здесь и никогда не считают эти места другой страной. Это их родина.
Барбара заметила возле дома колодец, над которым возвышалось какое-то приспособление, что-то вроде жерди.
– Во время войны, – продолжал старик, – многие финны делали карьеру Вермахта. Сосед воевал с соседом, друг не признавал друга. В округе все стали врагами. Юля Ярви тоже ударился в эту стихию, дослужился до звания капитана СС. Был командиром группы финских лыжников. Это были самые отъявленные негодяи даже среди своего народа. Были в отряде, конечно, и норвежцы. По правде сказать и остальные не местные были, кроме Юля. Но обученные были, всегда в белых маскхалатах – как вторая кожа.
Старик замолчал, тяжелым взглядом провожая дом. Видно было, что ему тяжело говорить о том времени, что еще не угасли в нем старые переживания.

– Он воевал с вами?
– Они со всеми воевали. Здоровые – каждый под два метра. Не жалели никого, что там говорить! – своих раненых вырезали ножами, благо у каждого был за поясом. Много невинной крови пролили.
Проводник замолкнул, снова погрузившись в привычную задумчивость.
И хотя они уже давно проехали то место, но дом незримо оставался на месте – там, за стеклом мчащегося автобуса. Как тень прошлого или навязчивое воспоминание, он неустанно следовал за ними. Барбара внутренне съёжилась – настолько явственно чувствовалось присутствие чего-то чужеродного. Все так же спокойно раскачивался автобус, Петер подремывал у окошка, за окном мелькали кроны деревьев, но было что-то странное во всем этом кажущемся спокойствии
– …добычей воды, – донесся грубоватый голос, и как не странно, это оказался голос старика, – я не думаю, чтобы он любил эту работу. Воевать со своими собственными соседями – дело не простое. Что привело его к отшельничеству я не знаю. Слухов было очень много, даже слишком много…
– Он был отшельником? – пробормотала Барбара.
– Ну да. Он стал им после войны. Может тому и были причины, но он стал им не по своей воле – это точно. Не то чтобы люди не хотели его видеть – находились даже родственники, приезжавшие проведать его. Но, так и не встретившись с ним, уезжали восвояси.
– Может он и не жил в то время.
– Как же не жил. Даже разговоров таких не было. Многие видели его живым и невредимым, и я в их числе. Правда, издалека, но он жил здесь. Да и дом его был жилой, это же сразу видно: печь затоплена, вода в казанах. А вот слухов про болезни всякие было много. Кто говорил про проказу, кто про чуму – что только не напридумывали. Даже родственники, или давние друзья его – не знаю кто там – прослышав такие дела, долго не задерживались. Посидят в доме, принюхиваясь, как собаки – и прочь! От греха подальше, как говорим мы, русские. Оно то и правильно.
– А что же было на самом деле?
– По мне, так никакой болезни не было. У нас таких болезней сроду не бывало – враки всё. Припомнили ему с того света поселковые детишки, – угрюмо прибавил старик.
– Какие детишки?
– Была тут одна история. В последние годы она стала забываться – прошло много лет. Но люди помнят все – до сих пор нет дружбы между финнами и карелами, той, что была до войны. Но история непростая и долгая, и не к чему она сейчас на отдыхе.
В свете дня мягко поблескивал снег.
Лицо старика опять приняло спокойный и безмятежный вид.
– Жутких историй вам и без того хватает.
Автобус сильно тряхнуло на ухабе. Они съехали со старой и разбитой асфальтовой дороги на простую проселочную.
– Где же теперь Юля Ярви?
– Да все там же. Покоиться в земле в десяти метрах от собственного дома. Уже много лет… Я могу вспомнить точную дату: семнадцатого декабря – в тот день была сильная пурга и его обмерзший труп нашли прямо в доме, в кресле-качалке. Пришлось выломать двери, они были намертво заколочены, как сейчас, разве что изнутри. В доме не оказалось ни одной щепки. Жег бумагу, какую-то кожу – вроде как свои военные сапоги – разве ж это дрова! Видимо, совсем худо было дело, – душа и покинула бренное тело. Вот так. Ума не приложу –почему он не сходил за дровами – вокруг лес. Топор был, сил тоже уйма. А попробуй ты разжечь огонь из того барахла, что в его печи лежало – больше времени уйдет, честное слово. Так и окоченел, бедняга.
– Вам его жалко? Он же воевал с вами.
– Жалко? – усмехнулся старик, – Жалею я того пса, что подох у меня прошлым летом, детка. Но он тоже человек и относиться к нему нужно как человеку. Было ли то, что произошло ему достойным наказанием или нет – не нам решать. Только кажется мне, что в тех злодеяниях, которых он участвовал, вина его не больше, чем у лунатика, пойманного за руку ночью при воровстве.
– Что вы имеете ввиду? Вы думаете он не осознавал, что делал?
– Иначе как объяснить все его беспросветно глупые поступки.
– Ну, можно найти множество объяснений, – Барбару нестолько удивила наивность старика, – начиная, скажем, от пьянства, отсутствия семьи и вполне определенной недалекости ума…
– Барбара, вы не учились у себя в Германии на психолога? – неожиданно спросил проводник.
– Не училась, – серьезно ответила она, – но кое-какие познания у меня все же есть – все-таки у меня двое детей.
– Юль никогда не был глупым человеком, – продолжал Алексей, не обращая внимания на слова женщины, – Недавний пример тому все тот же отряд лыжников, что он возглавлял. Скорее наоборот, он был помешан на своем полном превосходстве над остальными – что-то или кто-то давали ему причины так думать. Пьянством он не страдал – да и вообще не пил, насколько я знаю. Это было даже немного странновато на фоне остальных, но не было исключением из общих правил.
– А семья? Была у него жена, дети?
– Какие-то родственники приезжали к нему, – призадумался старик, – не думаю, чтобы такие уж близкие… Они так и не увиделись.
– А девушка или жена?
– В молодости, по-моему, была какая-то девушка по имени Хенна, если я чего-то не путаю. Да, Хенна Виртанен. Но у них ничего не сложилось.
Барбара откинулась на сидение. Ей было совершенно чужда такая жизнь. Было столько непонятного и странного, что ей требовалось время, чтоб как-то переварить все это.
Ей вдруг представился этот отшельник – Юль Ярви. Замерзший, холодный, но еще живой, в пустом доме, промерзшем и не топленном. Почему-то он предстал перед ней сидящим в кресле: стареющий мужчина с сеткой мелких морщинок на лице, лысоватый, с холодными голубыми глазами, похожими на два кусочка льда, в которых застыла тоска и одиночество. Одиночество, отдающееся болью в глубине души, в каждой косточке, злобное одиночество. За дверью свирепо завывает ветер, как хищник, ожидающий когда выйдет его жертва.
Мужчина сидит в темноте – света нет уже давно. Он дрожит всем телом – ему холодно, но в нем еще есть силы ждать. Вот когда они кончатся, только тогда он и выйдет…”

Отрывок 2.

“…Автобус остановился. Молодой водитель с коротко подстриженными курчавыми волосами выглянул из кабины и что-то сказал по-русски. Пассажиры начали подниматься и выходить. Семья Тайсов потянулась вместе со всеми к выходу.
Один из последних был Руди, вид у него рассеянный. Всю дорогу он был задумчив, поэтому никого не донимал расспросами и ничем не беспокоил.
Руди думал о странности здешней местности. Он замечал какие-то непонятные вещи и удивлялся, что никто, кроме него не видит этого. Эти явления были настолько очевидными, что он буквально напрягался, ожидая чьего-нибудь удивленного восклицания. Но они проезжали дальше, появлялось что-то еще и все так же сонно разглядывали живописные пейзажи Белого. Это было похоже на игру и живой, любознательный ум мальчика вначале так и предположил, что все подстроено ради шутки, но чем дальше лес они заезжали, тем больше он убеждался что это не розыгрыш, потому что тщательность, с которой все было проделано, не могло быть творением одного дня, а потому, – такая мысль напрашивалась сама собой – не могло был делом рук человека.
Дом Юля Ярви вызвал особую волну ощущений. Место было очень знакомым, словно он много раз бывал там, и мало того, жил там много лет. Смутно помнил он, что была у него какая-то мечта, что ее нужно было лелеять и, что самое странное, он был там не один. Было их много, но кто эти остальные – все было размыто и неясно.
– Ты что там застрял? – словно сквозь дремоту, услышал он голос отца.
Руди оторвал взгляд от окна. Он все еще был в автобусе, совершенно один. – Руди!
– Иду, папа.
Люди не спеша разбредались, разбившись на пары. Место, на котором остановился автобус, представлял собой наклонную платформу, совершенно пустую от каких-либо кустарников и деревьев, в обилии встречавшихся в пути. Скорее всего, это был один из тех холмов, что прекратили свое существование, сравнявшись с землей. Еще целая гряда его более крупных собратьев возвышалась дальше, гордо выступая над остальным лесом. Собственно, здесь кончалась дорога и пути транспорту уже не было. Дальше шел крутой спуск, а на другой стороне глубокого оврага виднелись холмы, обросшие вековым лесом и путаным кустарником.
Руди пошел за отцом и Джиной. Все о чем-то оживленно беседовали, не говоря уж о сестренке – та не смолкала ни на секунду.
– Пап, а куда мы идем? А где дедушка Алекс? – вопросы из нее сыпались, как игрушки из рождественского мешка.
– Не знаю, малышка, но, похоже, мы идем к какой-то горе.
Руди не смотрел, куда указывал отец, почти безразлично передвигая ноги.
– Где это мы? – думал, медленно вышагивая. Вокруг их окружал густой лес, а они все шли и шли по тропе. – Кругом один лес – какая же это гора? Сплошной ельник.
Тут только он стал замечать, что за первыми деревьями, гордыми и величественными, возвышаются еще более высокие, их толстые кроны еле проглядывались сквозь густой туман, и конца им не было видно, ни краю.
Тропа уходила влево, и неожиданно они увидели фигуру проводника, бесследно исчезнувшего после остановки. Он стоял, на вершине подъема, внимательно вглядываясь куда-то вдаль. Лицо его было сурово, глаза как узкие щелки.
Он что-то сказал по-русски спокойным голосом, но обступившие его люди почему-то встревожено переглянулись.
– Надвигается снежная буря, – пояснил он Тайсам, мрачно оглядывая едва видимые туманные дали, – Видите вон ту темные тучи? Час назад их не было – было полное безветрие.
– Но ведь и сейчас ветра нет, – сказал Руди.
– То-то и оно. Что-то странное происходит с погодой, – старик внимательно взглянул на хребты гор, словно не зная, что от них можно ожидать.
– Это так плохо? Нам есть чего бояться? – Питер попытался перевести разговор в веселое русло, но его шутливый тон пропустили мимо ушей.
– Вы заметили те белые облака, что гонят перед собой тучи?
Действительно, внимательный взгляд мог различить некое подобие белого клубящегося смога, подгоняемый уже не тучами, а одной огромной, на половину горизонта, тучей.
– Что тут странного – облака как облака. Наверное какое-то явление природы…
– Облака – полбеды. Это всего лишь обычный снег, поднятый к небу вихрями бурана – сильнейшей снежной бури, разрушительной, как ***. Такие бури сваливают вековые деревья, как спички ломают. Я не говоря уж о прочих мелких сошках. Не нравится мне эта стремительность, с которой буран движется к нам, притом и погода сегодня стоячая. Нехорошо как-то все это.
Старик задумчиво замолчал. Петер подошел к нему.
– Может тогда нам вернуться обратно?
– Да, – кивнул старик, – придется. Погода вносит свои коррективы в дела земные. С такой скоростью буря дойдет до нас уже к вечеру. Очень жаль – я так много чего хотел показать вам. Но заброшенную каменоломню вы все-таки увидите – ходить далеко не надо, мы рядом с ней.
– Это и есть та гора, к которой мы идем? – вдруг спросил Руди.
Он указал в даль, туда, где в тумане проглядывались неясные очертания чего-то огромного.
– Да, сынок, – ответил проводник, – Мы у самого подножья огромной красавицы, скрытой в глубинах леса. Надо поторапливаться – мое предназначение отвести вас туда, пока буран не накрыл нас с головой.
Больше он ничего не стал добавлять, дал какие-то указания группе, махнул рукой, приглашая следовать за собой и двинулся в лес. Все медленно потянулись за ним.

Тропинка тянулась бесконечной дорожкой. Провожатый шел быстрым шагом и невольно рождалась мысль, что стоит им потерять из вида его спину, как выхода из леса не найдешь, даже если очень захочешь, а любое уклонение в другую сторону неминуемо ведет в какую-нибудь зловещую ловушку. “
Наконец он остановился, дыхание его было ровным, даже ровнее, чем недавно, когда он вышел из леса. Он подождал первую пару людей.
В метрах двухстах перед ними тропинка заканчивалась, лес редел, расступался перед людьми. Снега здесь было не так много, землю обильно покрывал клочьями желтый высохший мох и валежник. Наконец-то лес кончался, туман развеялся и путникам стала видна гора, ступенчато поднимающаяся высоко вверх.”

Отрывок 3.

“Руди, смотри. Что это там? – вдруг спросила Джина, сжимая руку брата. Она сильно запыхалась.
На каменистом склоне была видна тропа, а чуть выше ее и вовсе была стена, больше напоминающая средневековое замковое укрепление. Это был некий широкий уступ в горе, обнесенный тщательно сделанной каменной стеной с зубьям и бойницами, очень похожий на старинное военное укрепление.
– Крепость, – неуверенно ответил Руди, – Это же крепость!
– А что такое крепость, Руди? Там живут люди?
– Их раньше люди строили для войны, Джина.”

Отрывок 4.

“…Старик потер рукой заиндевевшую щетину бороды, подумал и с явной неохотой начал:
– Это были люди в лохмотьях, дикие люди. Грязные и озлобленные, речь их состояла из коротких гортанных звуков, как у животных. Да и отличались от них самую малость. Это были изгнанные: выгнанные из зимовок и стойбищ, отторгнутые людьми люди. Об их делах в поселках легенда замалчивает, видимо потому, что пришлось бы много дней и ночей рассказывать ее и никакого времени не хватило бы. Известно лишь, что тела и лица некоторых их были страшно обезображены шрамами человеческого гнева.
Скитались много они по разным местам, как дикие репеи, навлекая все новые проклятия на свои головы, неся слезы и горе новым поселкам и стойбищам. Ели они ту живность, что с огромным трудом удавалось поймать в лесах гнилыми силками – и этому они были не научены, а когда лютовали морозы и не оставалось сил, не брезговали падалью, обглоданными костями и прочей гадостью.
И носило их до тех пор, пока кому из них не пришло в голову прекратить носить другим несчастья, а жить как живут другие–в собственном жилье. И так как более подходящего места было не сыскать, а там где сыскать –гнали в три шеи, то вцепились они в скалу, как утопающие за соломинку, найдя в ней что-то, что смогло привлечь их…
– Что же в ней особого?
– Ты права. Скала как скала – ни кола в ней, не двора. Да и камень здесь жесткий – попробуй-ка в него вкопайся. Но в первое время это было хорошее укрытие от продирающих ветров и жутких морозов. Они вгрызлись в камень, вначале найдя в ней лишь небольшую впадину. Порода попрочнее заменила им долота и они принялись за дело –впервые в своей никчемной жизни. И так они ковырялись, окровавливая пальцы об породу, так как лохматые обрывки одежды, привязанные пенькой к ладоням, не давали надежной защиты рукам. С каждым днем они все больше напоминали зверей. Камень за камнем, песчинка к песчинке, они крошили породу, общаясь друг с другом лишь сердитыми грубыми окриками. Топоры их давно вышли из стоя, рукояти давно растрескались и отломились – о них и забыли уже давно, топорища превратились в бесформенные куски железа, лишь (при определенной фантазии?) издали напоминающие первоначальный вид. Но и они шли в дело и даже были в особой цене, потому что когда о твердую породу крошились их самые прочные инструменты, не было ничего ценнее этих кусков металла.
Кто был первым, кому захотелось пользоваться этой грудой железа больше остальных – неизвестно, но именно так зародилось среди них стремление к главенству.

“ – Мне надоело. Клянусь Укко, я не собираюсь каждый раз бегать за этим проклятым металлом в другой конец пещеры и ждать вас.
– Но все так делают, Урук, не ты один.
– Я не все. Я НЕ ЖЕЛАЮ! “

– И даже то, что занимались они общим делом и результат должен был стать общим достижением, уже мало кого беспокоило. Стремление подчинить себе остальных – вот что стало главным. Они все еще рыли – кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но все неохотнее: каждому казалось, что он работает больше других и во всем обделяет себя. Присматривать друг за другом из-за плеча стало обычным делом –ежечасно, ежесекундно, скосив глаза они неотрывно следили за каждым движением друг друга многие дни, чем бы не занимались сами. С той поры называют их не иначе как “косоглазыми”. Спали, скосив глаза на соседа, ели, поглядывая, что ест сосед, даже мочились, поглядывая в сторону. Это не было следствием страха или другой боязни – стремление к власти овладело умами. В каждом движении соседа им чудилось движение к верховенству и в этом была доля правды. От былой дружбы остался лишь прах, – старик остановился, выдерживая паузу.
– Но зачем это им было нужно? Они что, короли какие-то? Что им делить – дворец, замок? Враждовать из-за какой-то паршивой невырытой ямы в горе… не понимаю.
Высокий голос девушки раздался низким гулом по пещере, словно пещера выражала свое недовольство. Проводник согласно кивал.
– Дело это довольно запутанное и имеют два продолжения. Какое из них правда – каждый решает сам. На деле же события развивались наверняка не совсем так, как описывают эти пути, так как выдумки в них больше, чем того, что в действительности могло произойти. Легенда мимолетна и гибка, и чем дальше она дальше уходит в годы, тем сильнее поддается изменениям новых рассказчиков. Вот и эта история получила два совершенно не похожих окончания. Но это позже. Вы готовы слушать? Здесь несколько затхлый воздух, но снаружи нас пока еще ждут.
– Да вы что, Алексей Вадимович, нам очень интересно, – слегка осипшим голосом ответил студент, – я готов слушать хоть до ночи.
Девушка наклонила голову, то ли соглашаясь, то ли отказываясь.
– Ну, до ночи нам не к чему здесь торчать – того и гляди нагрянет ураган. Завалит проход – и поминай как звали. Не так-то легко сюда добраться после хорошей взбучки, которую устраивает природа. Но вот сама легенда – она тоже из ее арсенала…
Остановился я на том, что непонимание в лагере все возрастало. Безмерная слежка друг за другом дошла до того, что стоило одному из них пропасть из поля зрения остальных на непродолжительное время- может на пару часов, может меньше, как начиналась самая настоящая паника.

“ – Они унесли, они украли все! Ты слышишь, Урук? Они все унесли! Они все украли! – стенал младший, – Что мы будем делать?
– Говорил я вам! О, святой Укко. Предупреждал я вас! – Урук рычал, как зверь.
– Это все они подстроили – я видел. Я всегда за ними смотрел, они замышляли что-то плохое. Они хотели взять наши топоры, Урук, – в голос рыдал младший, – они хотели оставить нас на погибель одних в пещере.
– О-о, проклятые. Отдать святому Укко даром наши жизни! Никогда!
– Нет им пощады, Урук.
– Нет им пощады!”

– …И затихала эта паника так быстро, как быстро появлялся исчезнувший: с дровами или водой в котелке, за которыми ходил. Огонь утихал, но не тот, что томился в груди многих. Напротив, тот огонь, что был вот здесь у них, -старик ударил себя по груди, ему не суждено было утихнуть. И было кому распалять его все сильнее.

Старик замолк. Казалось, что он покраснел от сильного волнения, но это был всего лишь отблеск красных стен.
– Продолжайте же! Вы взяли такой тон, что кажется, будто вы рассказываете какую-то сказку и нам лет по пять.
– И ведь это действительности когда-то было, – Рубин блеснул из темноты стеклами очков.
– Ой, ну не будь ребенком, Руби. Какая тут действительность? Свихнешься, если поверишь всему, что слышал и видел в жизни. Действительность она там снаружи, в большом доме… или в буране, который идет на нас –вот она действительность.
Студент что-то пробубнил в себя. Он говорил что-то про романтику.
– Романтично это, Руби, как букетик цветов двухлетней давности. Продолжайте, Алексей Вадимович.
Проводник крякнул, но продолжил.

…Это не могло продолжаться долго. Прошло много долгих дней, прежде чем началось то, что теперь мы называем разборками. И еще задолго до этого случая вся наша компания разбилась на две группы, в каждой из которой были свои вожди, приближенные и подчиненные. Все одиночки так или иначе попадали в зависимость той или иной группы. Так образовалось два лагеря.
Вождями в лагерях становились самые сильные и говорливые из тех косоглазых, что никогда не отрывали взгляда от других. Это были те, кому удалось общением сблизиться с одним или двумя сотоварищами и так или иначе убедить действовать сообща, а потом подавить и подчинить себе. Безусловно, это были умнейшие из дикарей, и будь их силы направлены в благое русло, образовалось бы неплохое поселение. Но не этому было суждено случиться – уж больно много мрака было в их душах. те безусловно воспользовались этим фактом, хотя их было тогда не так уж и много, – старик поднял взгляд на парочку, и увидев их спокойную реакцию, странно и стеснительно усмехнулся.
– Те? Что еще за те? – словно проснувшись, спросил студент.
– Те – это кто был здесь еще до прихода людей в лохмотьях, – неопределенно ответил старик.
– Были -что ? Я-то сижу, думаю, что это дикари были первыми поселенцами, а оказывается кто-то уже жил. Вы же сами говорили, что это они вырыли пещеру?
– Так оно и было. Бродяги были первыми людьми, что решили заселиться в Белом.
Арина громко засмеялась.
– Забавно. Не призраки ли эти странные те? Жили на горе, появились задолго до этих бедняг. Не родственники какие-нибудь дальние Хозяйки Медной горы?
– Можно называть их как угодно. Но не спрашивайте подробно, вы все равно не поверите. Эта гора, и не только она – весь Белый имеет свое странное влияние на все происходящее на его территории. Всегда были кто-то, кто вмешивался в их странное течение жизни в Белом и их вмешательство совсем не было обычной забавой.
– Ну правильно – обычные заморочки, – улыбнулась Арина, – Как же иначе? Если едешь в Египет, тебе обязательно расскажут о мумиях, выбирающихся по ночам из склепов, если в Англию, в каком-нибудь Golden North Hotel обязательно расскажут о призраке идиотки, которую бросил жених. Еще приукрасят подробностями, от которых стынет кровь. Это обычные курортные штучки.
– Я больно мастак приукрашивать, дочка. Все так, как есть- не прибавишь и не отнимешь, с этим я родился и состарился. Все, что слышал с детства, передаю одно к одному, ничего не придумывая.
– Но вы не можете отрицать, Алексей Вадимович, вы – человек пожилой и умудренный жизнью, что все эти призраки и ходячие мумии одна лишь выдумка?
– Стараюсь не думать об этом. Я старый человек, может немного выживший из ума, и мне не с руки что-то выдумывать. Это легенда, и на то она легенда, чтобы каждый понял для себя ее так, как она ему представляется.
– Вы меня не убедили. Ну ладно вам, будет. Чем же все закончилось?
– Ясно, наверное, как день, что доброго исхода здесь быть не могло. Дурман власти отобрал у них разум, которого и без того осталось не больше горошины в засушливое лето.

…Как я говорил, причина бед крылась в противостоянии лагерей, вражда которых постепенно принимала все более ожесточенные формы. От склочной, но все же когда-то сплоченной группы скитальцев остались разрозненные огрызки двух лагерей, направленных против друг друга. Ничто не стало лучше с той поры –лица были по-прежнему были черными от грязи, а одежда разве что не шевелилась от вшей. Они так же коченели от холода, а запасы продовольствия, если это можно было назвать продовольствием, заметно иссякли. С синими от постоянного холода руками, с остановившимся взглядом остекленевших глаз они напоминали тех кукол японских театра из “ящика”. Никоторые из них, вечерами перед лагерным костром заглядывая в свое прошлое, тоскливо сожалели о ушедших временах, когда они были перекати-поле, но были все же свободными в своих желаниях и поступках. Редкие слезы катились по их грубым лицам, освещенным углями затухающего костра, а души наполнялись сладким желанием встать завтра раньше всех и бежать прочь, одному, все равно куда, сквозь густой кустарник, туда, где дышится свободнее.
Но раннее утро приносило новые мысли. Легкое облегчение деревянных мышц тут же оборачивалось новым принуждением – тело, размягченное сном, не оказывало сопротивления, а разум мутился под стальным влиянием вожаков. Так повторялось снова и снова, изо дня в день.
Тут-то разбивается мой на два хвоста, о которых говорил я раньше. Окончание обоих есть печаль, которой до сих пор используют старухи –(сиделки,ключницы?), как верное средство привести в уныние излишне ретивых детей, чтобы угомонить в них беса. Может, поэтому они надолго остаются в нашей память, а иногда сохраняются на всю жизнь.

Лагерь жил своей прежней жизнью. Терпение вожаков исходило последними каплями, сдерживал их только внутренний, почти мистический страх перед глупостью случайной собственной гибели. От постоянных размышлений лица их стали бледными, с зеленоватым оттенком стареющей меди, а руки, и без того огромные, как у таежных медведей, от ежесекундного напряжения налились тугими и жесткими мышцами, подобно воловьим. Высокие, страшные, оба вождя стали похожи друг на друга, как два брата. Не проходило и дня, чтобы их не путали со спины, а когда окликали –оборачивались оба. Кто-то стал говорить, что это дурное следствие корней некой травы, в которой оба находили особой вкус. На деле, как объясняют старцы, она лишь придавала им мужской силы. Другие кивали на обжорство лидеров, так как оба они съедали добрую половину всей провизии отрядов, и уж совсем редко приходила в голову мысль о недобром месте.
Что странно, один из них носил имя Урук, данное ему еще при рождении, и когда один наивный малый случайно назвал другого вождя этим именем, шепот, как гулкий ветер прошелестел по пещере, а глаза большинства еще больше окосели, пытаясь избежать гневного взгляда вождя. Но спустя какое-то время, еще один человек случайно оговорился и еще больший ропот прошелся по пещере.
– Странно это, – отозвалась тихим голосом Арина, – А как же сам вождь? Его это не злило?
– Злило обоих- еще как! – Старик вдруг зачитал нараспев тихим хрипловатым голосом:

Рот от гнева искривился,
Головой трясёт косматой,
И сказал б слова такие:
“Превращу в свиное рыло.
Я негодника презренного
По местам упрячу разным:
Уложу в навозной куче
Иль заброшу в угол хлева!”
Но молчат уста гнилые,
В них слова его трепещут,
Разливаются водою,
На язык они стремятся,
Но не раскрывают зубы…

– Ух ты. Это же наверняка из какого-нибудь произведения..
– Вот как? Старики называют их рунами, – улыбнулся проводник, но в полутьме улыбка показалась печальной, – забываю, куда положил очки пять минут назад, а такие вот древности всегда тут как тут. Помню только, что в детстве много таких стишков знал да прибауток, да все растерял по широкой дороге жизни. Но стоит поблагодарить бога, нет-нет и да вспоминаю к месту то обрывок, то еще что.
Но вернемся к легенде. Спустя несколько дней оговаривался еще кто-то, потом еще, и еще. Языки не слушались, а вожди молчали. И что они могли сделать, спрошу я вас, даже если захотели бы? Только тупо смотреть на своих слуг, свирепо вращая глазами. Спустя какое-то время на их лицах появись холодные усмешки. Это была забава против их же воли, так же как и сами усмешки, но неизбежная.
И так как вожди молчали против собственной же воли, а имя Урук закрепилось за вторым так же прочно, как и за первым, настоящее имя второго вождя забылось без памяти. Теперь, когда обращались к вождям, говорили просто “Урук”. Имя стало нарицательным, так же, как слова “раб”, “шут” или “царь”. И обязанностей у них становилось и меньше, и жители с каждым днем убеждались, что единственным священным предназначением вождей является стояние посреди пещеры –по разные стороны входа в пещеру, грозно следя за приближенными. Те же благоговейно преклонялись перед монументальностью грозных фигур, в глазах которых зримо застыла и мудрость веков, и пустота бесконечности. Так и стояли два столпа, ненавидя друг друга, в жутком ступоре отчаянья не понимая, кто же все-таки они есть – жертвы или правители.
Судьба всех остальных поселенцев сильно изменилась. И хоть они все и видели, да не все подмечали. Благоговение, испытываемое к нареченным божествам, густо залепило их глаза воском доверчивости. Например, не хотели они замечать чудовищный аппетит вождей, растущий с каждым днем. Не бог весть какая еда: в лучшем случае – тушка вмерзшего в лед худого зайца или вороны, в худшем – ягель, грязные коренья, замерзшая ягода –калина или морошка, но и ее поедали вожди жадно, сверх всякой меры. Почти никто не видел, как они ели, потому что всегда происходило в одиночестве, пока остальные добывали новую пищу. Кто же тайком увидел, говорил, что бес всеядия вселялся в них: так, убедившись, что никто не смотрит, они поедают все сразу, стремясь сразу запихнуть в рот и перья птиц, и окровавленную тушку кролика и колючие листья ягеля.
– Потому-то у них теперь такие большие рты, роптали меж собой одни поселенцы. Потому-то они теперь постоянно блюют, говорили другие, потому что и в жизни-то не могут ужиться в одном гнезде ворона и кролик. Всякая работа в пещере давно была заброшена, бедняги целыми днями рыскали по округе в поиске новых утешений ненасытных желудков своих вождей. Бывшие приближенные давно потеряли свою значимость, были в таком же плачевном положении, как и остальные, и давно жалели, что подчинились “этому” Уруку, когда надо было быть с другим.
Остальные же просто жалели: иногда своих вождей, а иногда просто тому, что сами когда-то родились на свет на свою беду. Единственной отрадой их стала ночь у костра, возле которого он грели замерзшие за день руки и сушили отмокшие портянки. Они горячо молились Укку, дабы он дал сил и мудрости Урукам в их неустанном бдении, просили благодати в их пути, в верности которого они верили куда больше самих вождей. Души их освещались свечным пламенем доброжелательности – они с удовольствием делились друг с другом своими невзгодами: у кого нарыв на ступне – наступил на корягу, кто палец обжег на костре, кто попал в яму- еле вылез. Они сушили травы и научились раскуривать их, как курим мы сейчас табак. В глубоком несчастье они нашли минуты утешения, неведомые до сих пор, а с дымом самодельного табака отпускали тяготы души. Похваливая тихий снег снаружи и прислушиваясь к рассказам вполголоса – чтобы не разбудить вождей, они мечтали о лучших временах, когда к ним придут люди, назовут их братьями, не брезгуя их скудной едой, а уж поверьте –говорил они – мы найдем им хорошую еду, стоит только потеплеть, а когда потеплеет в лесу появятся и животные, и шкур будет достаточно, чтобы сделать хорошие лежанки и теплую одежду.
– Да, да, – радовались, как дети, бродяги и исхудавшие, измученные постоянным недоеданием, лица освещались светом надежды, а на впалых щеках играли наивные и растерянные улыбки. Самодельная самокрутка бережно переходила по кругу из одних костлявых пальцев в другие, даря большую радость, чем самый дорогой табак на земле.
– А если братья останутся, – говорил тихо один, – если им понравится у нас, может быть за ними придут и женщины.
– Да, да, женщины, – и бродяги согласно кивали в ответ. И чудилось им, как однажды солнечным утром здесь, возле ворот, появятся в поселке женщины. У них будут сильные, приученные к тяжкому труду, руки, и гордые, избитые множеством забот лица. В тяжелых деревянных повозках, с огромными колесами, обитыми железом они привезут самое дорогое, что у них есть – своих детей. И когда из холодной глубины каждой повозки будут выглядывать пара или даже две смышленых глаз и округа огласится радостными детскими криками, – тогда они наконец-то смогут спокойно улечься на свои лежанки, укрыться с головой толстой лохматой шкурой и не вспоминать неудачи прошлого.
И как бы удивительно это не звучало, но это было время счастливое время бродяг, много позже отразившиеся в глазах каждого, перед тем как Укко в последний раз оледененил тела и забрал беззащитные души.
И вряд ли смогли понять что-то понять те бедные статуи, что собирались каждый вечер со всеми вместе вокруг костра, в круге побольше, громадьем нависая над людскими головами, так как рост самого малого из них -в два человеческих, невидимые, как ночной туман…

– Те?
– Что же поделаешь, доченька. Это их дом, такой же, как у всех нас, как у тебя в Москве, – у Арины неприязненно скривилось лицо при упоминании “дома в Москве”.
– А эти… людишки… они ничего не подозревали?
– Нет. Они не заметили бы этих бестолковых истуканов, даже если бы те были совсем видимыми и стояли в полный рост. Не чувствовали они ни их холодных спин, ни мерзлого дыхания, ни пронзительных злых взглядов – ничто не могло отвлечь от крепкого дыма самокрутки и мерной беседы.
Бессильно сидели вместе с людьми пустые исполины, смотрели, как транжирят друг на друга душевное тепло эти непонятно кто, не скупясь на добрые советы и слова поддержки, пренебрегая гордостью, унижая гордость, и, что самое страшное, втаптывая в грязь всякое стремление к власти. “

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Отрывки из романа “Белый снег”

“…Но вот появилось нечто, привлекшее внимание всех скучающих. В дворе, скрытый дворовыми постройками, стоял старый почерневший дом. Это было простое двухэтажное деревянное здание с провисшей крышей, одиноко стоящее посреди бесшумного и мертвого леса, наполовину засыпанное снегом. Очевидно, дом был подвержен сильному пожару – настолько закопчены были стены и неровны деревянные части. Окна с выбитыми стеклами и покосившимися рамами зияли холодной чернотой, как глазницы черепа человека в анатомическом зале.

– Что это за дом? – вздрогнула Барбара. С первого взгляда она почувствовала неприязнь.
– Он не жилой,- ответил старик, сразу помрачнев.
Барбара инстинктивно притянула ребенка к себе. Она не любила заброшенные дома, не любила одиночество, а именно мысль об одиночестве первой пришла в голову. О жутком одиночестве, нечеловеческом и страшном.
– Там жил Дед Мороз?, – спросила любопытная Джина.
– Почти. Старика звали Юль Ярви. Мы так и называем этот дом – дом Юля Ярви.
Барабара заметила, что дом, казавшийся поначалу маленьким, на самом деле был очень большим. Дверей видно не было.
– Юля Ярви, – сама собой повторила она, – он был финном?
– Да, граница здесь совсем близко. Такие всю жизнь живут здесь и никогда не считают эти места другой страной. Это их родина.
Барбара заметила возле дома колодец, над которым возвышалось какое-то приспособление, что-то вроде жерди.
– Во время войны, – продолжал старик, – многие финны делали карьеру Вермахта. Сосед воевал с соседом, друг не признавал друга. В округе все стали врагами. Юля Ярви тоже ударился в эту стихию, дослужился до звания капитана СС. Был командиром группы финских лыжников. Это были самые отъявленные негодяи даже среди своего народа. Были в отряде, конечно, и норвежцы. По правде сказать и остальные не местные были, кроме Юля. Но обученные были, всегда в белых маскхалатах – как вторая кожа.
Старик замолчал, тяжелым взглядом провожая дом. Видно было, что ему тяжело говорить о том времени, что еще не угасли в нем старые переживания.

– Он воевал с вами?
– Они со всеми воевали. Здоровые – каждый под два метра. Не жалели никого, что там говорить! – своих раненых вырезали ножами, благо у каждого был за поясом. Много невинной крови пролили.
Проводник замолкнул, снова погрузившись в привычную задумчивость.
И хотя они уже давно проехали то место, но дом незримо оставался на месте – там, за стеклом мчащегося автобуса. Как тень прошлого или навязчивое воспоминание, он неустанно следовал за ними. Барбара внутренне съёжилась – настолько явственно чувствовалось присутствие чего-то чужеродного. Все так же спокойно раскачивался автобус, Петер подремывал у окошка, за окном мелькали кроны деревьев, но было что-то странное во всем этом кажущемся спокойствии
– …добычей воды, – донесся грубоватый голос, и как не странно, это оказался голос старика, – я не думаю, чтобы он любил эту работу. Воевать со своими собственными соседями – дело не простое. Что привело его к отшельничеству я не знаю. Слухов было очень много, даже слишком много…
– Он был отшельником? – пробормотала Барбара.
– Ну да. Он стал им после войны. Может тому и были причины, но он стал им не по своей воле – это точно. Не то чтобы люди не хотели его видеть – находились даже родственники, приезжавшие проведать его. Но, так и не встретившись с ним, уезжали восвояси.
– Может он и не жил в то время.
– Как же не жил. Даже разговоров таких не было. Многие видели его живым и невредимым, и я в их числе. Правда, издалека, но он жил здесь. Да и дом его был жилой, это же сразу видно: печь затоплена, вода в казанах. А вот слухов про болезни всякие было много. Кто говорил про проказу, кто про чуму – что только не напридумывали. Даже родственники, или давние друзья его – не знаю кто там – прослышав такие дела, долго не задерживались. Посидят в доме, принюхиваясь, как собаки – и прочь! От греха подальше, как говорим мы, русские. Оно то и правильно.
– А что же было на самом деле?
– По мне, так никакой болезни не было. У нас таких болезней сроду не бывало – враки всё. Припомнили ему с того света поселковые детишки, – угрюмо прибавил старик.
– Какие детишки?
– Была тут одна история. В последние годы она стала забываться – прошло много лет. Но люди помнят все – до сих пор нет дружбы между финнами и карелами, той, что была до войны. Но история непростая и долгая, и не к чему она сейчас на отдыхе.
В свете дня мягко поблескивал снег.
Лицо старика опять приняло спокойный и безмятежный вид.
– Жутких историй вам и без того хватает.
Автобус сильно тряхнуло на ухабе. Они съехали со старой и разбитой асфальтовой дороги на простую проселочную.
– Где же теперь Юля Ярви?
– Да все там же. Покоиться в земле в десяти метрах от собственного дома. Уже много лет… Я могу вспомнить точную дату: семнадцатого декабря – в тот день была сильная пурга и его обмерзший труп нашли прямо в доме, в кресле-качалке. Пришлось выломать двери, они были намертво заколочены, как сейчас, разве что изнутри. В доме не оказалось ни одной щепки. Жег бумагу, какую-то кожу – вроде как свои военные сапоги – разве ж это дрова! Видимо, совсем худо было дело, – душа и покинула бренное тело. Вот так. Ума не приложу –почему он не сходил за дровами – вокруг лес. Топор был, сил тоже уйма. А попробуй ты разжечь огонь из того барахла, что в его печи лежало – больше времени уйдет, честное слово. Так и окоченел, бедняга.
– Вам его жалко? Он же воевал с вами.
– Жалко? – усмехнулся старик, – Жалею я того пса, что подох у меня прошлым летом, детка. Но он тоже человек и относиться к нему нужно как человеку. Было ли то, что произошло ему достойным наказанием или нет – не нам решать. Только кажется мне, что в тех злодеяниях, которых он участвовал, вина его не больше, чем у лунатика, пойманного за руку ночью при воровстве.
– Что вы имеете ввиду? Вы думаете он не осознавал, что делал?
– Иначе как объяснить все его беспросветно глупые поступки.
– Ну, можно найти множество объяснений, – Барбару нестолько удивила наивность старика, – начиная, скажем, от пьянства, отсутствия семьи и вполне определенной недалекости ума…
– Барбара, вы не учились у себя в Германии на психолога? – неожиданно спросил проводник.
– Не училась, – серьезно ответила она, – но кое-какие познания у меня все же есть – все-таки у меня двое детей.
– Юль никогда не был глупым человеком, – продолжал Алексей, не обращая внимания на слова женщины, – Недавний пример тому все тот же отряд лыжников, что он возглавлял. Скорее наоборот, он был помешан на своем полном превосходстве над остальными – что-то или кто-то давали ему причины так думать. Пьянством он не страдал – да и вообще не пил, насколько я знаю. Это было даже немного странновато на фоне остальных, но не было исключением из общих правил.
– А семья? Была у него жена, дети?
– Какие-то родственники приезжали к нему, – призадумался старик, – не думаю, чтобы такие уж близкие… Они так и не увиделись.
– А девушка или жена?
– В молодости, по-моему, была какая-то девушка по имени Хенна, если я чего-то не путаю. Да, Хенна Виртанен. Но у них ничего не сложилось.
Барбара откинулась на сидение. Ей было совершенно чужда такая жизнь. Было столько непонятного и странного, что ей требовалось время, чтоб как-то переварить все это.
Ей вдруг представился этот отшельник – Юль Ярви. Замерзший, холодный, но еще живой, в пустом доме, промерзшем и не топленном. Почему-то он предстал перед ней сидящим в кресле: стареющий мужчина с сеткой мелких морщинок на лице, лысоватый, с холодными голубыми глазами, похожими на два кусочка льда, в которых застыла тоска и одиночество. Одиночество, отдающееся болью в глубине души, в каждой косточке, злобное одиночество. За дверью свирепо завывает ветер, как хищник, ожидающий когда выйдет его жертва.
Мужчина сидит в темноте – света нет уже давно. Он дрожит всем телом – ему холодно, но в нем еще есть силы ждать. Вот когда они кончатся, только тогда он и выйдет…”

Отрывок 2.

“…Автобус остановился. Молодой водитель с коротко подстриженными курчавыми волосами выглянул из кабины и что-то сказал по-русски. Пассажиры начали подниматься и выходить. Семья Тайсов потянулась вместе со всеми к выходу.
Один из последних был Руди, вид у него рассеянный. Всю дорогу он был задумчив, поэтому никого не донимал расспросами и ничем не беспокоил.
Руди думал о странности здешней местности. Он замечал какие-то непонятные вещи и удивлялся, что никто, кроме него не видит этого. Эти явления были настолько очевидными, что он буквально напрягался, ожидая чьего-нибудь удивленного восклицания. Но они проезжали дальше, появлялось что-то еще и все так же сонно разглядывали живописные пейзажи Белого. Это было похоже на игру и живой, любознательный ум мальчика вначале так и предположил, что все подстроено ради шутки, но чем дальше лес они заезжали, тем больше он убеждался что это не розыгрыш, потому что тщательность, с которой все было проделано, не могло быть творением одного дня, а потому, – такая мысль напрашивалась сама собой – не могло был делом рук человека.
Дом Юля Ярви вызвал особую волну ощущений. Место было очень знакомым, словно он много раз бывал там, и мало того, жил там много лет. Смутно помнил он, что была у него какая-то мечта, что ее нужно было лелеять и, что самое странное, он был там не один. Было их много, но кто эти остальные – все было размыто и неясно.
– Ты что там застрял? – словно сквозь дремоту, услышал он голос отца.
Руди оторвал взгляд от окна. Он все еще был в автобусе, совершенно один. – Руди!
– Иду, папа.
Люди не спеша разбредались, разбившись на пары. Место, на котором остановился автобус, представлял собой наклонную платформу, совершенно пустую от каких-либо кустарников и деревьев, в обилии встречавшихся в пути. Скорее всего, это был один из тех холмов, что прекратили свое существование, сравнявшись с землей. Еще целая гряда его более крупных собратьев возвышалась дальше, гордо выступая над остальным лесом. Собственно, здесь кончалась дорога и пути транспорту уже не было. Дальше шел крутой спуск, а на другой стороне глубокого оврага виднелись холмы, обросшие вековым лесом и путаным кустарником.
Руди пошел за отцом и Джиной. Все о чем-то оживленно беседовали, не говоря уж о сестренке – та не смолкала ни на секунду.
– Пап, а куда мы идем? А где дедушка Алекс? – вопросы из нее сыпались, как игрушки из рождественского мешка.
– Не знаю, малышка, но, похоже, мы идем к какой-то горе.
Руди не смотрел, куда указывал отец, почти безразлично передвигая ноги.
– Где это мы? – думал, медленно вышагивая. Вокруг их окружал густой лес, а они все шли и шли по тропе. – Кругом один лес – какая же это гора? Сплошной ельник.
Тут только он стал замечать, что за первыми деревьями, гордыми и величественными, возвышаются еще более высокие, их толстые кроны еле проглядывались сквозь густой туман, и конца им не было видно, ни краю.
Тропа уходила влево, и неожиданно они увидели фигуру проводника, бесследно исчезнувшего после остановки. Он стоял, на вершине подъема, внимательно вглядываясь куда-то вдаль. Лицо его было сурово, глаза как узкие щелки.
Он что-то сказал по-русски спокойным голосом, но обступившие его люди почему-то встревожено переглянулись.
– Надвигается снежная буря, – пояснил он Тайсам, мрачно оглядывая едва видимые туманные дали, – Видите вон ту темные тучи? Час назад их не было – было полное безветрие.
– Но ведь и сейчас ветра нет, – сказал Руди.
– То-то и оно. Что-то странное происходит с погодой, – старик внимательно взглянул на хребты гор, словно не зная, что от них можно ожидать.
– Это так плохо? Нам есть чего бояться? – Питер попытался перевести разговор в веселое русло, но его шутливый тон пропустили мимо ушей.
– Вы заметили те белые облака, что гонят перед собой тучи?
Действительно, внимательный взгляд мог различить некое подобие белого клубящегося смога, подгоняемый уже не тучами, а одной огромной, на половину горизонта, тучей.
– Что тут странного – облака как облака. Наверное какое-то явление природы…
– Облака – полбеды. Это всего лишь обычный снег, поднятый к небу вихрями бурана – сильнейшей снежной бури, разрушительной, как ***. Такие бури сваливают вековые деревья, как спички ломают. Я не говоря уж о прочих мелких сошках. Не нравится мне эта стремительность, с которой буран движется к нам, притом и погода сегодня стоячая. Нехорошо как-то все это.
Старик задумчиво замолчал. Петер подошел к нему.
– Может тогда нам вернуться обратно?
– Да, – кивнул старик, – придется. Погода вносит свои коррективы в дела земные. С такой скоростью буря дойдет до нас уже к вечеру. Очень жаль – я так много чего хотел показать вам. Но заброшенную каменоломню вы все-таки увидите – ходить далеко не надо, мы рядом с ней.
– Это и есть та гора, к которой мы идем? – вдруг спросил Руди.
Он указал в даль, туда, где в тумане проглядывались неясные очертания чего-то огромного.
– Да, сынок, – ответил проводник, – Мы у самого подножья огромной красавицы, скрытой в глубинах леса. Надо поторапливаться – мое предназначение отвести вас туда, пока буран не накрыл нас с головой.
Больше он ничего не стал добавлять, дал какие-то указания группе, махнул рукой, приглашая следовать за собой и двинулся в лес. Все медленно потянулись за ним.

Тропинка тянулась бесконечной дорожкой. Провожатый шел быстрым шагом и невольно рождалась мысль, что стоит им потерять из вида его спину, как выхода из леса не найдешь, даже если очень захочешь, а любое уклонение в другую сторону неминуемо ведет в какую-нибудь зловещую ловушку. “
Наконец он остановился, дыхание его было ровным, даже ровнее, чем недавно, когда он вышел из леса. Он подождал первую пару людей.
В метрах двухстах перед ними тропинка заканчивалась, лес редел, расступался перед людьми. Снега здесь было не так много, землю обильно покрывал клочьями желтый высохший мох и валежник. Наконец-то лес кончался, туман развеялся и путникам стала видна гора, ступенчато поднимающаяся высоко вверх.”

Отрывок 3.

“Руди, смотри. Что это там? – вдруг спросила Джина, сжимая руку брата. Она сильно запыхалась.
На каменистом склоне была видна тропа, а чуть выше ее и вовсе была стена, больше напоминающая средневековое замковое укрепление. Это был некий широкий уступ в горе, обнесенный тщательно сделанной каменной стеной с зубьям и бойницами, очень похожий на старинное военное укрепление.
– Крепость, – неуверенно ответил Руди, – Это же крепость!
– А что такое крепость, Руди? Там живут люди?
– Их раньше люди строили для войны, Джина.”

Отрывок 4.

“…Старик потер рукой заиндевевшую щетину бороды, подумал и с явной неохотой начал:
– Это были люди в лохмотьях, дикие люди. Грязные и озлобленные, речь их состояла из коротких гортанных звуков, как у животных. Да и отличались от них самую малость. Это были изгнанные: выгнанные из зимовок и стойбищ, отторгнутые людьми люди. Об их делах в поселках легенда замалчивает, видимо потому, что пришлось бы много дней и ночей рассказывать ее и никакого времени не хватило бы. Известно лишь, что тела и лица некоторых их были страшно обезображены шрамами человеческого гнева.
Скитались много они по разным местам, как дикие репеи, навлекая все новые проклятия на свои головы, неся слезы и горе новым поселкам и стойбищам. Ели они ту живность, что с огромным трудом удавалось поймать в лесах гнилыми силками – и этому они были не научены, а когда лютовали морозы и не оставалось сил, не брезговали падалью, обглоданными костями и прочей гадостью.
И носило их до тех пор, пока кому из них не пришло в голову прекратить носить другим несчастья, а жить как живут другие–в собственном жилье. И так как более подходящего места было не сыскать, а там где сыскать –гнали в три шеи, то вцепились они в скалу, как утопающие за соломинку, найдя в ней что-то, что смогло привлечь их…
– Что же в ней особого?
– Ты права. Скала как скала – ни кола в ней, не двора. Да и камень здесь жесткий – попробуй-ка в него вкопайся. Но в первое время это было хорошее укрытие от продирающих ветров и жутких морозов. Они вгрызлись в камень, вначале найдя в ней лишь небольшую впадину. Порода попрочнее заменила им долота и они принялись за дело –впервые в своей никчемной жизни. И так они ковырялись, окровавливая пальцы об породу, так как лохматые обрывки одежды, привязанные пенькой к ладоням, не давали надежной защиты рукам. С каждым днем они все больше напоминали зверей. Камень за камнем, песчинка к песчинке, они крошили породу, общаясь друг с другом лишь сердитыми грубыми окриками. Топоры их давно вышли из стоя, рукояти давно растрескались и отломились – о них и забыли уже давно, топорища превратились в бесформенные куски железа, лишь (при определенной фантазии?) издали напоминающие первоначальный вид. Но и они шли в дело и даже были в особой цене, потому что когда о твердую породу крошились их самые прочные инструменты, не было ничего ценнее этих кусков металла.
Кто был первым, кому захотелось пользоваться этой грудой железа больше остальных – неизвестно, но именно так зародилось среди них стремление к главенству.

“ – Мне надоело. Клянусь Укко, я не собираюсь каждый раз бегать за этим проклятым металлом в другой конец пещеры и ждать вас.
– Но все так делают, Урук, не ты один.
– Я не все. Я НЕ ЖЕЛАЮ! “

– И даже то, что занимались они общим делом и результат должен был стать общим достижением, уже мало кого беспокоило. Стремление подчинить себе остальных – вот что стало главным. Они все еще рыли – кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но все неохотнее: каждому казалось, что он работает больше других и во всем обделяет себя. Присматривать друг за другом из-за плеча стало обычным делом –ежечасно, ежесекундно, скосив глаза они неотрывно следили за каждым движением друг друга многие дни, чем бы не занимались сами. С той поры называют их не иначе как “косоглазыми”. Спали, скосив глаза на соседа, ели, поглядывая, что ест сосед, даже мочились, поглядывая в сторону. Это не было следствием страха или другой боязни – стремление к власти овладело умами. В каждом движении соседа им чудилось движение к верховенству и в этом была доля правды. От былой дружбы остался лишь прах, – старик остановился, выдерживая паузу.
– Но зачем это им было нужно? Они что, короли какие-то? Что им делить – дворец, замок? Враждовать из-за какой-то паршивой невырытой ямы в горе… не понимаю.
Высокий голос девушки раздался низким гулом по пещере, словно пещера выражала свое недовольство. Проводник согласно кивал.
– Дело это довольно запутанное и имеют два продолжения. Какое из них правда – каждый решает сам. На деле же события развивались наверняка не совсем так, как описывают эти пути, так как выдумки в них больше, чем того, что в действительности могло произойти. Легенда мимолетна и гибка, и чем дальше она дальше уходит в годы, тем сильнее поддается изменениям новых рассказчиков. Вот и эта история получила два совершенно не похожих окончания. Но это позже. Вы готовы слушать? Здесь несколько затхлый воздух, но снаружи нас пока еще ждут.
– Да вы что, Алексей Вадимович, нам очень интересно, – слегка осипшим голосом ответил студент, – я готов слушать хоть до ночи.
Девушка наклонила голову, то ли соглашаясь, то ли отказываясь.
– Ну, до ночи нам не к чему здесь торчать – того и гляди нагрянет ураган. Завалит проход – и поминай как звали. Не так-то легко сюда добраться после хорошей взбучки, которую устраивает природа. Но вот сама легенда – она тоже из ее арсенала…
Остановился я на том, что непонимание в лагере все возрастало. Безмерная слежка друг за другом дошла до того, что стоило одному из них пропасть из поля зрения остальных на непродолжительное время- может на пару часов, может меньше, как начиналась самая настоящая паника.

“ – Они унесли, они украли все! Ты слышишь, Урук? Они все унесли! Они все украли! – стенал младший, – Что мы будем делать?
– Говорил я вам! О, святой Укко. Предупреждал я вас! – Урук рычал, как зверь.
– Это все они подстроили – я видел. Я всегда за ними смотрел, они замышляли что-то плохое. Они хотели взять наши топоры, Урук, – в голос рыдал младший, – они хотели оставить нас на погибель одних в пещере.
– О-о, проклятые. Отдать святому Укко даром наши жизни! Никогда!
– Нет им пощады, Урук.
– Нет им пощады!”

– …И затихала эта паника так быстро, как быстро появлялся исчезнувший: с дровами или водой в котелке, за которыми ходил. Огонь утихал, но не тот, что томился в груди многих. Напротив, тот огонь, что был вот здесь у них, -старик ударил себя по груди, ему не суждено было утихнуть. И было кому распалять его все сильнее.

Старик замолк. Казалось, что он покраснел от сильного волнения, но это был всего лишь отблеск красных стен.
– Продолжайте же! Вы взяли такой тон, что кажется, будто вы рассказываете какую-то сказку и нам лет по пять.
– И ведь это действительности когда-то было, – Рубин блеснул из темноты стеклами очков.
– Ой, ну не будь ребенком, Руби. Какая тут действительность? Свихнешься, если поверишь всему, что слышал и видел в жизни. Действительность она там снаружи, в большом доме… или в буране, который идет на нас –вот она действительность.
Студент что-то пробубнил в себя. Он говорил что-то про романтику.
– Романтично это, Руби, как букетик цветов двухлетней давности. Продолжайте, Алексей Вадимович.
Проводник крякнул, но продолжил.

…Это не могло продолжаться долго. Прошло много долгих дней, прежде чем началось то, что теперь мы называем разборками. И еще задолго до этого случая вся наша компания разбилась на две группы, в каждой из которой были свои вожди, приближенные и подчиненные. Все одиночки так или иначе попадали в зависимость той или иной группы. Так образовалось два лагеря.
Вождями в лагерях становились самые сильные и говорливые из тех косоглазых, что никогда не отрывали взгляда от других. Это были те, кому удалось общением сблизиться с одним или двумя сотоварищами и так или иначе убедить действовать сообща, а потом подавить и подчинить себе. Безусловно, это были умнейшие из дикарей, и будь их силы направлены в благое русло, образовалось бы неплохое поселение. Но не этому было суждено случиться – уж больно много мрака было в их душах. те безусловно воспользовались этим фактом, хотя их было тогда не так уж и много, – старик поднял взгляд на парочку, и увидев их спокойную реакцию, странно и стеснительно усмехнулся.
– Те? Что еще за те? – словно проснувшись, спросил студент.
– Те – это кто был здесь еще до прихода людей в лохмотьях, – неопределенно ответил старик.
– Были -что ? Я-то сижу, думаю, что это дикари были первыми поселенцами, а оказывается кто-то уже жил. Вы же сами говорили, что это они вырыли пещеру?
– Так оно и было. Бродяги были первыми людьми, что решили заселиться в Белом.
Арина громко засмеялась.
– Забавно. Не призраки ли эти странные те? Жили на горе, появились задолго до этих бедняг. Не родственники какие-нибудь дальние Хозяйки Медной горы?
– Можно называть их как угодно. Но не спрашивайте подробно, вы все равно не поверите. Эта гора, и не только она – весь Белый имеет свое странное влияние на все происходящее на его территории. Всегда были кто-то, кто вмешивался в их странное течение жизни в Белом и их вмешательство совсем не было обычной забавой.
– Ну правильно – обычные заморочки, – улыбнулась Арина, – Как же иначе? Если едешь в Египет, тебе обязательно расскажут о мумиях, выбирающихся по ночам из склепов, если в Англию, в каком-нибудь Golden North Hotel обязательно расскажут о призраке идиотки, которую бросил жених. Еще приукрасят подробностями, от которых стынет кровь. Это обычные курортные штучки.
– Я больно мастак приукрашивать, дочка. Все так, как есть- не прибавишь и не отнимешь, с этим я родился и состарился. Все, что слышал с детства, передаю одно к одному, ничего не придумывая.
– Но вы не можете отрицать, Алексей Вадимович, вы – человек пожилой и умудренный жизнью, что все эти призраки и ходячие мумии одна лишь выдумка?
– Стараюсь не думать об этом. Я старый человек, может немного выживший из ума, и мне не с руки что-то выдумывать. Это легенда, и на то она легенда, чтобы каждый понял для себя ее так, как она ему представляется.
– Вы меня не убедили. Ну ладно вам, будет. Чем же все закончилось?
– Ясно, наверное, как день, что доброго исхода здесь быть не могло. Дурман власти отобрал у них разум, которого и без того осталось не больше горошины в засушливое лето.

…Как я говорил, причина бед крылась в противостоянии лагерей, вражда которых постепенно принимала все более ожесточенные формы. От склочной, но все же когда-то сплоченной группы скитальцев остались разрозненные огрызки двух лагерей, направленных против друг друга. Ничто не стало лучше с той поры –лица были по-прежнему были черными от грязи, а одежда разве что не шевелилась от вшей. Они так же коченели от холода, а запасы продовольствия, если это можно было назвать продовольствием, заметно иссякли. С синими от постоянного холода руками, с остановившимся взглядом остекленевших глаз они напоминали тех кукол японских театра из “ящика”. Никоторые из них, вечерами перед лагерным костром заглядывая в свое прошлое, тоскливо сожалели о ушедших временах, когда они были перекати-поле, но были все же свободными в своих желаниях и поступках. Редкие слезы катились по их грубым лицам, освещенным углями затухающего костра, а души наполнялись сладким желанием встать завтра раньше всех и бежать прочь, одному, все равно куда, сквозь густой кустарник, туда, где дышится свободнее.
Но раннее утро приносило новые мысли. Легкое облегчение деревянных мышц тут же оборачивалось новым принуждением – тело, размягченное сном, не оказывало сопротивления, а разум мутился под стальным влиянием вожаков. Так повторялось снова и снова, изо дня в день.
Тут-то разбивается мой на два хвоста, о которых говорил я раньше. Окончание обоих есть печаль, которой до сих пор используют старухи –(сиделки,ключницы?), как верное средство привести в уныние излишне ретивых детей, чтобы угомонить в них беса. Может, поэтому они надолго остаются в нашей память, а иногда сохраняются на всю жизнь.

Лагерь жил своей прежней жизнью. Терпение вожаков исходило последними каплями, сдерживал их только внутренний, почти мистический страх перед глупостью случайной собственной гибели. От постоянных размышлений лица их стали бледными, с зеленоватым оттенком стареющей меди, а руки, и без того огромные, как у таежных медведей, от ежесекундного напряжения налились тугими и жесткими мышцами, подобно воловьим. Высокие, страшные, оба вождя стали похожи друг на друга, как два брата. Не проходило и дня, чтобы их не путали со спины, а когда окликали –оборачивались оба. Кто-то стал говорить, что это дурное следствие корней некой травы, в которой оба находили особой вкус. На деле, как объясняют старцы, она лишь придавала им мужской силы. Другие кивали на обжорство лидеров, так как оба они съедали добрую половину всей провизии отрядов, и уж совсем редко приходила в голову мысль о недобром месте.
Что странно, один из них носил имя Урук, данное ему еще при рождении, и когда один наивный малый случайно назвал другого вождя этим именем, шепот, как гулкий ветер прошелестел по пещере, а глаза большинства еще больше окосели, пытаясь избежать гневного взгляда вождя. Но спустя какое-то время, еще один человек случайно оговорился и еще больший ропот прошелся по пещере.
– Странно это, – отозвалась тихим голосом Арина, – А как же сам вождь? Его это не злило?
– Злило обоих- еще как! – Старик вдруг зачитал нараспев тихим хрипловатым голосом:

Рот от гнева искривился,
Головой трясёт косматой,
И сказал б слова такие:
“Превращу в свиное рыло.
Я негодника презренного
По местам упрячу разным:
Уложу в навозной куче
Иль заброшу в угол хлева!”
Но молчат уста гнилые,
В них слова его трепещут,
Разливаются водою,
На язык они стремятся,
Но не раскрывают зубы…

– Ух ты. Это же наверняка из какого-нибудь произведения..
– Вот как? Старики называют их рунами, – улыбнулся проводник, но в полутьме улыбка показалась печальной, – забываю, куда положил очки пять минут назад, а такие вот древности всегда тут как тут. Помню только, что в детстве много таких стишков знал да прибауток, да все растерял по широкой дороге жизни. Но стоит поблагодарить бога, нет-нет и да вспоминаю к месту то обрывок, то еще что.
Но вернемся к легенде. Спустя несколько дней оговаривался еще кто-то, потом еще, и еще. Языки не слушались, а вожди молчали. И что они могли сделать, спрошу я вас, даже если захотели бы? Только тупо смотреть на своих слуг, свирепо вращая глазами. Спустя какое-то время на их лицах появись холодные усмешки. Это была забава против их же воли, так же как и сами усмешки, но неизбежная.
И так как вожди молчали против собственной же воли, а имя Урук закрепилось за вторым так же прочно, как и за первым, настоящее имя второго вождя забылось без памяти. Теперь, когда обращались к вождям, говорили просто “Урук”. Имя стало нарицательным, так же, как слова “раб”, “шут” или “царь”. И обязанностей у них становилось и меньше, и жители с каждым днем убеждались, что единственным священным предназначением вождей является стояние посреди пещеры –по разные стороны входа в пещеру, грозно следя за приближенными. Те же благоговейно преклонялись перед монументальностью грозных фигур, в глазах которых зримо застыла и мудрость веков, и пустота бесконечности. Так и стояли два столпа, ненавидя друг друга, в жутком ступоре отчаянья не понимая, кто же все-таки они есть – жертвы или правители.
Судьба всех остальных поселенцев сильно изменилась. И хоть они все и видели, да не все подмечали. Благоговение, испытываемое к нареченным божествам, густо залепило их глаза воском доверчивости. Например, не хотели они замечать чудовищный аппетит вождей, растущий с каждым днем. Не бог весть какая еда: в лучшем случае – тушка вмерзшего в лед худого зайца или вороны, в худшем – ягель, грязные коренья, замерзшая ягода –калина или морошка, но и ее поедали вожди жадно, сверх всякой меры. Почти никто не видел, как они ели, потому что всегда происходило в одиночестве, пока остальные добывали новую пищу. Кто же тайком увидел, говорил, что бес всеядия вселялся в них: так, убедившись, что никто не смотрит, они поедают все сразу, стремясь сразу запихнуть в рот и перья птиц, и окровавленную тушку кролика и колючие листья ягеля.
– Потому-то у них теперь такие большие рты, роптали меж собой одни поселенцы. Потому-то они теперь постоянно блюют, говорили другие, потому что и в жизни-то не могут ужиться в одном гнезде ворона и кролик. Всякая работа в пещере давно была заброшена, бедняги целыми днями рыскали по округе в поиске новых утешений ненасытных желудков своих вождей. Бывшие приближенные давно потеряли свою значимость, были в таком же плачевном положении, как и остальные, и давно жалели, что подчинились “этому” Уруку, когда надо было быть с другим.
Остальные же просто жалели: иногда своих вождей, а иногда просто тому, что сами когда-то родились на свет на свою беду. Единственной отрадой их стала ночь у костра, возле которого он грели замерзшие за день руки и сушили отмокшие портянки. Они горячо молились Укку, дабы он дал сил и мудрости Урукам в их неустанном бдении, просили благодати в их пути, в верности которого они верили куда больше самих вождей. Души их освещались свечным пламенем доброжелательности – они с удовольствием делились друг с другом своими невзгодами: у кого нарыв на ступне – наступил на корягу, кто палец обжег на костре, кто попал в яму- еле вылез. Они сушили травы и научились раскуривать их, как курим мы сейчас табак. В глубоком несчастье они нашли минуты утешения, неведомые до сих пор, а с дымом самодельного табака отпускали тяготы души. Похваливая тихий снег снаружи и прислушиваясь к рассказам вполголоса – чтобы не разбудить вождей, они мечтали о лучших временах, когда к ним придут люди, назовут их братьями, не брезгуя их скудной едой, а уж поверьте –говорил они – мы найдем им хорошую еду, стоит только потеплеть, а когда потеплеет в лесу появятся и животные, и шкур будет достаточно, чтобы сделать хорошие лежанки и теплую одежду.
– Да, да, – радовались, как дети, бродяги и исхудавшие, измученные постоянным недоеданием, лица освещались светом надежды, а на впалых щеках играли наивные и растерянные улыбки. Самодельная самокрутка бережно переходила по кругу из одних костлявых пальцев в другие, даря большую радость, чем самый дорогой табак на земле.
– А если братья останутся, – говорил тихо один, – если им понравится у нас, может быть за ними придут и женщины.
– Да, да, женщины, – и бродяги согласно кивали в ответ. И чудилось им, как однажды солнечным утром здесь, возле ворот, появятся в поселке женщины. У них будут сильные, приученные к тяжкому труду, руки, и гордые, избитые множеством забот лица. В тяжелых деревянных повозках, с огромными колесами, обитыми железом они привезут самое дорогое, что у них есть – своих детей. И когда из холодной глубины каждой повозки будут выглядывать пара или даже две смышленых глаз и округа огласится радостными детскими криками, – тогда они наконец-то смогут спокойно улечься на свои лежанки, укрыться с головой толстой лохматой шкурой и не вспоминать неудачи прошлого.
И как бы удивительно это не звучало, но это было время счастливое время бродяг, много позже отразившиеся в глазах каждого, перед тем как Укко в последний раз оледененил тела и забрал беззащитные души.
И вряд ли смогли понять что-то понять те бедные статуи, что собирались каждый вечер со всеми вместе вокруг костра, в круге побольше, громадьем нависая над людскими головами, так как рост самого малого из них -в два человеческих, невидимые, как ночной туман…

– Те?
– Что же поделаешь, доченька. Это их дом, такой же, как у всех нас, как у тебя в Москве, – у Арины неприязненно скривилось лицо при упоминании “дома в Москве”.
– А эти… людишки… они ничего не подозревали?
– Нет. Они не заметили бы этих бестолковых истуканов, даже если бы те были совсем видимыми и стояли в полный рост. Не чувствовали они ни их холодных спин, ни мерзлого дыхания, ни пронзительных злых взглядов – ничто не могло отвлечь от крепкого дыма самокрутки и мерной беседы.
Бессильно сидели вместе с людьми пустые исполины, смотрели, как транжирят друг на друга душевное тепло эти непонятно кто, не скупясь на добрые советы и слова поддержки, пренебрегая гордостью, унижая гордость, и, что самое страшное, втаптывая в грязь всякое стремление к власти. “

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Отрывки из романа “Белый снег”

“…Но вот появилось нечто, привлекшее внимание всех скучающих. В дворе, скрытый дворовыми постройками, стоял старый почерневший дом. Это было простое двухэтажное деревянное здание с провисшей крышей, одиноко стоящее посреди бесшумного и мертвого леса, наполовину засыпанное снегом. Очевидно, дом был подвержен сильному пожару – настолько закопчены были стены и неровны деревянные части. Окна с выбитыми стеклами и покосившимися рамами зияли холодной чернотой, как глазницы черепа человека в анатомическом зале.

– Что это за дом? – вздрогнула Барбара. С первого взгляда она почувствовала неприязнь.
– Он не жилой,- ответил старик, сразу помрачнев.
Барбара инстинктивно притянула ребенка к себе. Она не любила заброшенные дома, не любила одиночество, а именно мысль об одиночестве первой пришла в голову. О жутком одиночестве, нечеловеческом и страшном.
– Там жил Дед Мороз?, – спросила любопытная Джина.
– Почти. Старика звали Юль Ярви. Мы так и называем этот дом – дом Юля Ярви.
Барабара заметила, что дом, казавшийся поначалу маленьким, на самом деле был очень большим. Дверей видно не было.
– Юля Ярви, – сама собой повторила она, – он был финном?
– Да, граница здесь совсем близко. Такие всю жизнь живут здесь и никогда не считают эти места другой страной. Это их родина.
Барбара заметила возле дома колодец, над которым возвышалось какое-то приспособление, что-то вроде жерди.
– Во время войны, – продолжал старик, – многие финны делали карьеру Вермахта. Сосед воевал с соседом, друг не признавал друга. В округе все стали врагами. Юля Ярви тоже ударился в эту стихию, дослужился до звания капитана СС. Был командиром группы финских лыжников. Это были самые отъявленные негодяи даже среди своего народа. Были в отряде, конечно, и норвежцы. По правде сказать и остальные не местные были, кроме Юля. Но обученные были, всегда в белых маскхалатах – как вторая кожа.
Старик замолчал, тяжелым взглядом провожая дом. Видно было, что ему тяжело говорить о том времени, что еще не угасли в нем старые переживания.

– Он воевал с вами?
– Они со всеми воевали. Здоровые – каждый под два метра. Не жалели никого, что там говорить! – своих раненых вырезали ножами, благо у каждого был за поясом. Много невинной крови пролили.
Проводник замолкнул, снова погрузившись в привычную задумчивость.
И хотя они уже давно проехали то место, но дом незримо оставался на месте – там, за стеклом мчащегося автобуса. Как тень прошлого или навязчивое воспоминание, он неустанно следовал за ними. Барбара внутренне съёжилась – настолько явственно чувствовалось присутствие чего-то чужеродного. Все так же спокойно раскачивался автобус, Петер подремывал у окошка, за окном мелькали кроны деревьев, но было что-то странное во всем этом кажущемся спокойствии
– …добычей воды, – донесся грубоватый голос, и как не странно, это оказался голос старика, – я не думаю, чтобы он любил эту работу. Воевать со своими собственными соседями – дело не простое. Что привело его к отшельничеству я не знаю. Слухов было очень много, даже слишком много…
– Он был отшельником? – пробормотала Барбара.
– Ну да. Он стал им после войны. Может тому и были причины, но он стал им не по своей воле – это точно. Не то чтобы люди не хотели его видеть – находились даже родственники, приезжавшие проведать его. Но, так и не встретившись с ним, уезжали восвояси.
– Может он и не жил в то время.
– Как же не жил. Даже разговоров таких не было. Многие видели его живым и невредимым, и я в их числе. Правда, издалека, но он жил здесь. Да и дом его был жилой, это же сразу видно: печь затоплена, вода в казанах. А вот слухов про болезни всякие было много. Кто говорил про проказу, кто про чуму – что только не напридумывали. Даже родственники, или давние друзья его – не знаю кто там – прослышав такие дела, долго не задерживались. Посидят в доме, принюхиваясь, как собаки – и прочь! От греха подальше, как говорим мы, русские. Оно то и правильно.
– А что же было на самом деле?
– По мне, так никакой болезни не было. У нас таких болезней сроду не бывало – враки всё. Припомнили ему с того света поселковые детишки, – угрюмо прибавил старик.
– Какие детишки?
– Была тут одна история. В последние годы она стала забываться – прошло много лет. Но люди помнят все – до сих пор нет дружбы между финнами и карелами, той, что была до войны. Но история непростая и долгая, и не к чему она сейчас на отдыхе.
В свете дня мягко поблескивал снег.
Лицо старика опять приняло спокойный и безмятежный вид.
– Жутких историй вам и без того хватает.
Автобус сильно тряхнуло на ухабе. Они съехали со старой и разбитой асфальтовой дороги на простую проселочную.
– Где же теперь Юля Ярви?
– Да все там же. Покоиться в земле в десяти метрах от собственного дома. Уже много лет… Я могу вспомнить точную дату: семнадцатого декабря – в тот день была сильная пурга и его обмерзший труп нашли прямо в доме, в кресле-качалке. Пришлось выломать двери, они были намертво заколочены, как сейчас, разве что изнутри. В доме не оказалось ни одной щепки. Жег бумагу, какую-то кожу – вроде как свои военные сапоги – разве ж это дрова! Видимо, совсем худо было дело, – душа и покинула бренное тело. Вот так. Ума не приложу –почему он не сходил за дровами – вокруг лес. Топор был, сил тоже уйма. А попробуй ты разжечь огонь из того барахла, что в его печи лежало – больше времени уйдет, честное слово. Так и окоченел, бедняга.
– Вам его жалко? Он же воевал с вами.
– Жалко? – усмехнулся старик, – Жалею я того пса, что подох у меня прошлым летом, детка. Но он тоже человек и относиться к нему нужно как человеку. Было ли то, что произошло ему достойным наказанием или нет – не нам решать. Только кажется мне, что в тех злодеяниях, которых он участвовал, вина его не больше, чем у лунатика, пойманного за руку ночью при воровстве.
– Что вы имеете ввиду? Вы думаете он не осознавал, что делал?
– Иначе как объяснить все его беспросветно глупые поступки.
– Ну, можно найти множество объяснений, – Барбару нестолько удивила наивность старика, – начиная, скажем, от пьянства, отсутствия семьи и вполне определенной недалекости ума…
– Барбара, вы не учились у себя в Германии на психолога? – неожиданно спросил проводник.
– Не училась, – серьезно ответила она, – но кое-какие познания у меня все же есть – все-таки у меня двое детей.
– Юль никогда не был глупым человеком, – продолжал Алексей, не обращая внимания на слова женщины, – Недавний пример тому все тот же отряд лыжников, что он возглавлял. Скорее наоборот, он был помешан на своем полном превосходстве над остальными – что-то или кто-то давали ему причины так думать. Пьянством он не страдал – да и вообще не пил, насколько я знаю. Это было даже немного странновато на фоне остальных, но не было исключением из общих правил.
– А семья? Была у него жена, дети?
– Какие-то родственники приезжали к нему, – призадумался старик, – не думаю, чтобы такие уж близкие… Они так и не увиделись.
– А девушка или жена?
– В молодости, по-моему, была какая-то девушка по имени Хенна, если я чего-то не путаю. Да, Хенна Виртанен. Но у них ничего не сложилось.
Барбара откинулась на сидение. Ей было совершенно чужда такая жизнь. Было столько непонятного и странного, что ей требовалось время, чтоб как-то переварить все это.
Ей вдруг представился этот отшельник – Юль Ярви. Замерзший, холодный, но еще живой, в пустом доме, промерзшем и не топленном. Почему-то он предстал перед ней сидящим в кресле: стареющий мужчина с сеткой мелких морщинок на лице, лысоватый, с холодными голубыми глазами, похожими на два кусочка льда, в которых застыла тоска и одиночество. Одиночество, отдающееся болью в глубине души, в каждой косточке, злобное одиночество. За дверью свирепо завывает ветер, как хищник, ожидающий когда выйдет его жертва.
Мужчина сидит в темноте – света нет уже давно. Он дрожит всем телом – ему холодно, но в нем еще есть силы ждать. Вот когда они кончатся, только тогда он и выйдет…”

Отрывок 2.

“…Автобус остановился. Молодой водитель с коротко подстриженными курчавыми волосами выглянул из кабины и что-то сказал по-русски. Пассажиры начали подниматься и выходить. Семья Тайсов потянулась вместе со всеми к выходу.
Один из последних был Руди, вид у него рассеянный. Всю дорогу он был задумчив, поэтому никого не донимал расспросами и ничем не беспокоил.
Руди думал о странности здешней местности. Он замечал какие-то непонятные вещи и удивлялся, что никто, кроме него не видит этого. Эти явления были настолько очевидными, что он буквально напрягался, ожидая чьего-нибудь удивленного восклицания. Но они проезжали дальше, появлялось что-то еще и все так же сонно разглядывали живописные пейзажи Белого. Это было похоже на игру и живой, любознательный ум мальчика вначале так и предположил, что все подстроено ради шутки, но чем дальше лес они заезжали, тем больше он убеждался что это не розыгрыш, потому что тщательность, с которой все было проделано, не могло быть творением одного дня, а потому, – такая мысль напрашивалась сама собой – не могло был делом рук человека.
Дом Юля Ярви вызвал особую волну ощущений. Место было очень знакомым, словно он много раз бывал там, и мало того, жил там много лет. Смутно помнил он, что была у него какая-то мечта, что ее нужно было лелеять и, что самое странное, он был там не один. Было их много, но кто эти остальные – все было размыто и неясно.
– Ты что там застрял? – словно сквозь дремоту, услышал он голос отца.
Руди оторвал взгляд от окна. Он все еще был в автобусе, совершенно один. – Руди!
– Иду, папа.
Люди не спеша разбредались, разбившись на пары. Место, на котором остановился автобус, представлял собой наклонную платформу, совершенно пустую от каких-либо кустарников и деревьев, в обилии встречавшихся в пути. Скорее всего, это был один из тех холмов, что прекратили свое существование, сравнявшись с землей. Еще целая гряда его более крупных собратьев возвышалась дальше, гордо выступая над остальным лесом. Собственно, здесь кончалась дорога и пути транспорту уже не было. Дальше шел крутой спуск, а на другой стороне глубокого оврага виднелись холмы, обросшие вековым лесом и путаным кустарником.
Руди пошел за отцом и Джиной. Все о чем-то оживленно беседовали, не говоря уж о сестренке – та не смолкала ни на секунду.
– Пап, а куда мы идем? А где дедушка Алекс? – вопросы из нее сыпались, как игрушки из рождественского мешка.
– Не знаю, малышка, но, похоже, мы идем к какой-то горе.
Руди не смотрел, куда указывал отец, почти безразлично передвигая ноги.
– Где это мы? – думал, медленно вышагивая. Вокруг их окружал густой лес, а они все шли и шли по тропе. – Кругом один лес – какая же это гора? Сплошной ельник.
Тут только он стал замечать, что за первыми деревьями, гордыми и величественными, возвышаются еще более высокие, их толстые кроны еле проглядывались сквозь густой туман, и конца им не было видно, ни краю.
Тропа уходила влево, и неожиданно они увидели фигуру проводника, бесследно исчезнувшего после остановки. Он стоял, на вершине подъема, внимательно вглядываясь куда-то вдаль. Лицо его было сурово, глаза как узкие щелки.
Он что-то сказал по-русски спокойным голосом, но обступившие его люди почему-то встревожено переглянулись.
– Надвигается снежная буря, – пояснил он Тайсам, мрачно оглядывая едва видимые туманные дали, – Видите вон ту темные тучи? Час назад их не было – было полное безветрие.
– Но ведь и сейчас ветра нет, – сказал Руди.
– То-то и оно. Что-то странное происходит с погодой, – старик внимательно взглянул на хребты гор, словно не зная, что от них можно ожидать.
– Это так плохо? Нам есть чего бояться? – Питер попытался перевести разговор в веселое русло, но его шутливый тон пропустили мимо ушей.
– Вы заметили те белые облака, что гонят перед собой тучи?
Действительно, внимательный взгляд мог различить некое подобие белого клубящегося смога, подгоняемый уже не тучами, а одной огромной, на половину горизонта, тучей.
– Что тут странного – облака как облака. Наверное какое-то явление природы…
– Облака – полбеды. Это всего лишь обычный снег, поднятый к небу вихрями бурана – сильнейшей снежной бури, разрушительной, как ***. Такие бури сваливают вековые деревья, как спички ломают. Я не говоря уж о прочих мелких сошках. Не нравится мне эта стремительность, с которой буран движется к нам, притом и погода сегодня стоячая. Нехорошо как-то все это.
Старик задумчиво замолчал. Петер подошел к нему.
– Может тогда нам вернуться обратно?
– Да, – кивнул старик, – придется. Погода вносит свои коррективы в дела земные. С такой скоростью буря дойдет до нас уже к вечеру. Очень жаль – я так много чего хотел показать вам. Но заброшенную каменоломню вы все-таки увидите – ходить далеко не надо, мы рядом с ней.
– Это и есть та гора, к которой мы идем? – вдруг спросил Руди.
Он указал в даль, туда, где в тумане проглядывались неясные очертания чего-то огромного.
– Да, сынок, – ответил проводник, – Мы у самого подножья огромной красавицы, скрытой в глубинах леса. Надо поторапливаться – мое предназначение отвести вас туда, пока буран не накрыл нас с головой.
Больше он ничего не стал добавлять, дал какие-то указания группе, махнул рукой, приглашая следовать за собой и двинулся в лес. Все медленно потянулись за ним.

Тропинка тянулась бесконечной дорожкой. Провожатый шел быстрым шагом и невольно рождалась мысль, что стоит им потерять из вида его спину, как выхода из леса не найдешь, даже если очень захочешь, а любое уклонение в другую сторону неминуемо ведет в какую-нибудь зловещую ловушку. “
Наконец он остановился, дыхание его было ровным, даже ровнее, чем недавно, когда он вышел из леса. Он подождал первую пару людей.
В метрах двухстах перед ними тропинка заканчивалась, лес редел, расступался перед людьми. Снега здесь было не так много, землю обильно покрывал клочьями желтый высохший мох и валежник. Наконец-то лес кончался, туман развеялся и путникам стала видна гора, ступенчато поднимающаяся высоко вверх.”

Отрывок 3.

“Руди, смотри. Что это там? – вдруг спросила Джина, сжимая руку брата. Она сильно запыхалась.
На каменистом склоне была видна тропа, а чуть выше ее и вовсе была стена, больше напоминающая средневековое замковое укрепление. Это был некий широкий уступ в горе, обнесенный тщательно сделанной каменной стеной с зубьям и бойницами, очень похожий на старинное военное укрепление.
– Крепость, – неуверенно ответил Руди, – Это же крепость!
– А что такое крепость, Руди? Там живут люди?
– Их раньше люди строили для войны, Джина.”

Отрывок 4.

“…Старик потер рукой заиндевевшую щетину бороды, подумал и с явной неохотой начал:
– Это были люди в лохмотьях, дикие люди. Грязные и озлобленные, речь их состояла из коротких гортанных звуков, как у животных. Да и отличались от них самую малость. Это были изгнанные: выгнанные из зимовок и стойбищ, отторгнутые людьми люди. Об их делах в поселках легенда замалчивает, видимо потому, что пришлось бы много дней и ночей рассказывать ее и никакого времени не хватило бы. Известно лишь, что тела и лица некоторых их были страшно обезображены шрамами человеческого гнева.
Скитались много они по разным местам, как дикие репеи, навлекая все новые проклятия на свои головы, неся слезы и горе новым поселкам и стойбищам. Ели они ту живность, что с огромным трудом удавалось поймать в лесах гнилыми силками – и этому они были не научены, а когда лютовали морозы и не оставалось сил, не брезговали падалью, обглоданными костями и прочей гадостью.
И носило их до тех пор, пока кому из них не пришло в голову прекратить носить другим несчастья, а жить как живут другие–в собственном жилье. И так как более подходящего места было не сыскать, а там где сыскать –гнали в три шеи, то вцепились они в скалу, как утопающие за соломинку, найдя в ней что-то, что смогло привлечь их…
– Что же в ней особого?
– Ты права. Скала как скала – ни кола в ней, не двора. Да и камень здесь жесткий – попробуй-ка в него вкопайся. Но в первое время это было хорошее укрытие от продирающих ветров и жутких морозов. Они вгрызлись в камень, вначале найдя в ней лишь небольшую впадину. Порода попрочнее заменила им долота и они принялись за дело –впервые в своей никчемной жизни. И так они ковырялись, окровавливая пальцы об породу, так как лохматые обрывки одежды, привязанные пенькой к ладоням, не давали надежной защиты рукам. С каждым днем они все больше напоминали зверей. Камень за камнем, песчинка к песчинке, они крошили породу, общаясь друг с другом лишь сердитыми грубыми окриками. Топоры их давно вышли из стоя, рукояти давно растрескались и отломились – о них и забыли уже давно, топорища превратились в бесформенные куски железа, лишь (при определенной фантазии?) издали напоминающие первоначальный вид. Но и они шли в дело и даже были в особой цене, потому что когда о твердую породу крошились их самые прочные инструменты, не было ничего ценнее этих кусков металла.
Кто был первым, кому захотелось пользоваться этой грудой железа больше остальных – неизвестно, но именно так зародилось среди них стремление к главенству.

“ – Мне надоело. Клянусь Укко, я не собираюсь каждый раз бегать за этим проклятым металлом в другой конец пещеры и ждать вас.
– Но все так делают, Урук, не ты один.
– Я не все. Я НЕ ЖЕЛАЮ! “

– И даже то, что занимались они общим делом и результат должен был стать общим достижением, уже мало кого беспокоило. Стремление подчинить себе остальных – вот что стало главным. Они все еще рыли – кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, но все неохотнее: каждому казалось, что он работает больше других и во всем обделяет себя. Присматривать друг за другом из-за плеча стало обычным делом –ежечасно, ежесекундно, скосив глаза они неотрывно следили за каждым движением друг друга многие дни, чем бы не занимались сами. С той поры называют их не иначе как “косоглазыми”. Спали, скосив глаза на соседа, ели, поглядывая, что ест сосед, даже мочились, поглядывая в сторону. Это не было следствием страха или другой боязни – стремление к власти овладело умами. В каждом движении соседа им чудилось движение к верховенству и в этом была доля правды. От былой дружбы остался лишь прах, – старик остановился, выдерживая паузу.
– Но зачем это им было нужно? Они что, короли какие-то? Что им делить – дворец, замок? Враждовать из-за какой-то паршивой невырытой ямы в горе… не понимаю.
Высокий голос девушки раздался низким гулом по пещере, словно пещера выражала свое недовольство. Проводник согласно кивал.
– Дело это довольно запутанное и имеют два продолжения. Какое из них правда – каждый решает сам. На деле же события развивались наверняка не совсем так, как описывают эти пути, так как выдумки в них больше, чем того, что в действительности могло произойти. Легенда мимолетна и гибка, и чем дальше она дальше уходит в годы, тем сильнее поддается изменениям новых рассказчиков. Вот и эта история получила два совершенно не похожих окончания. Но это позже. Вы готовы слушать? Здесь несколько затхлый воздух, но снаружи нас пока еще ждут.
– Да вы что, Алексей Вадимович, нам очень интересно, – слегка осипшим голосом ответил студент, – я готов слушать хоть до ночи.
Девушка наклонила голову, то ли соглашаясь, то ли отказываясь.
– Ну, до ночи нам не к чему здесь торчать – того и гляди нагрянет ураган. Завалит проход – и поминай как звали. Не так-то легко сюда добраться после хорошей взбучки, которую устраивает природа. Но вот сама легенда – она тоже из ее арсенала…
Остановился я на том, что непонимание в лагере все возрастало. Безмерная слежка друг за другом дошла до того, что стоило одному из них пропасть из поля зрения остальных на непродолжительное время- может на пару часов, может меньше, как начиналась самая настоящая паника.

“ – Они унесли, они украли все! Ты слышишь, Урук? Они все унесли! Они все украли! – стенал младший, – Что мы будем делать?
– Говорил я вам! О, святой Укко. Предупреждал я вас! – Урук рычал, как зверь.
– Это все они подстроили – я видел. Я всегда за ними смотрел, они замышляли что-то плохое. Они хотели взять наши топоры, Урук, – в голос рыдал младший, – они хотели оставить нас на погибель одних в пещере.
– О-о, проклятые. Отдать святому Укко даром наши жизни! Никогда!
– Нет им пощады, Урук.
– Нет им пощады!”

– …И затихала эта паника так быстро, как быстро появлялся исчезнувший: с дровами или водой в котелке, за которыми ходил. Огонь утихал, но не тот, что томился в груди многих. Напротив, тот огонь, что был вот здесь у них, -старик ударил себя по груди, ему не суждено было утихнуть. И было кому распалять его все сильнее.

Старик замолк. Казалось, что он покраснел от сильного волнения, но это был всего лишь отблеск красных стен.
– Продолжайте же! Вы взяли такой тон, что кажется, будто вы рассказываете какую-то сказку и нам лет по пять.
– И ведь это действительности когда-то было, – Рубин блеснул из темноты стеклами очков.
– Ой, ну не будь ребенком, Руби. Какая тут действительность? Свихнешься, если поверишь всему, что слышал и видел в жизни. Действительность она там снаружи, в большом доме… или в буране, который идет на нас –вот она действительность.
Студент что-то пробубнил в себя. Он говорил что-то про романтику.
– Романтично это, Руби, как букетик цветов двухлетней давности. Продолжайте, Алексей Вадимович.
Проводник крякнул, но продолжил.

…Это не могло продолжаться долго. Прошло много долгих дней, прежде чем началось то, что теперь мы называем разборками. И еще задолго до этого случая вся наша компания разбилась на две группы, в каждой из которой были свои вожди, приближенные и подчиненные. Все одиночки так или иначе попадали в зависимость той или иной группы. Так образовалось два лагеря.
Вождями в лагерях становились самые сильные и говорливые из тех косоглазых, что никогда не отрывали взгляда от других. Это были те, кому удалось общением сблизиться с одним или двумя сотоварищами и так или иначе убедить действовать сообща, а потом подавить и подчинить себе. Безусловно, это были умнейшие из дикарей, и будь их силы направлены в благое русло, образовалось бы неплохое поселение. Но не этому было суждено случиться – уж больно много мрака было в их душах. те безусловно воспользовались этим фактом, хотя их было тогда не так уж и много, – старик поднял взгляд на парочку, и увидев их спокойную реакцию, странно и стеснительно усмехнулся.
– Те? Что еще за те? – словно проснувшись, спросил студент.
– Те – это кто был здесь еще до прихода людей в лохмотьях, – неопределенно ответил старик.
– Были -что ? Я-то сижу, думаю, что это дикари были первыми поселенцами, а оказывается кто-то уже жил. Вы же сами говорили, что это они вырыли пещеру?
– Так оно и было. Бродяги были первыми людьми, что решили заселиться в Белом.
Арина громко засмеялась.
– Забавно. Не призраки ли эти странные те? Жили на горе, появились задолго до этих бедняг. Не родственники какие-нибудь дальние Хозяйки Медной горы?
– Можно называть их как угодно. Но не спрашивайте подробно, вы все равно не поверите. Эта гора, и не только она – весь Белый имеет свое странное влияние на все происходящее на его территории. Всегда были кто-то, кто вмешивался в их странное течение жизни в Белом и их вмешательство совсем не было обычной забавой.
– Ну правильно – обычные заморочки, – улыбнулась Арина, – Как же иначе? Если едешь в Египет, тебе обязательно расскажут о мумиях, выбирающихся по ночам из склепов, если в Англию, в каком-нибудь Golden North Hotel обязательно расскажут о призраке идиотки, которую бросил жених. Еще приукрасят подробностями, от которых стынет кровь. Это обычные курортные штучки.
– Я больно мастак приукрашивать, дочка. Все так, как есть- не прибавишь и не отнимешь, с этим я родился и состарился. Все, что слышал с детства, передаю одно к одному, ничего не придумывая.
– Но вы не можете отрицать, Алексей Вадимович, вы – человек пожилой и умудренный жизнью, что все эти призраки и ходячие мумии одна лишь выдумка?
– Стараюсь не думать об этом. Я старый человек, может немного выживший из ума, и мне не с руки что-то выдумывать. Это легенда, и на то она легенда, чтобы каждый понял для себя ее так, как она ему представляется.
– Вы меня не убедили. Ну ладно вам, будет. Чем же все закончилось?
– Ясно, наверное, как день, что доброго исхода здесь быть не могло. Дурман власти отобрал у них разум, которого и без того осталось не больше горошины в засушливое лето.

…Как я говорил, причина бед крылась в противостоянии лагерей, вражда которых постепенно принимала все более ожесточенные формы. От склочной, но все же когда-то сплоченной группы скитальцев остались разрозненные огрызки двух лагерей, направленных против друг друга. Ничто не стало лучше с той поры –лица были по-прежнему были черными от грязи, а одежда разве что не шевелилась от вшей. Они так же коченели от холода, а запасы продовольствия, если это можно было назвать продовольствием, заметно иссякли. С синими от постоянного холода руками, с остановившимся взглядом остекленевших глаз они напоминали тех кукол японских театра из “ящика”. Никоторые из них, вечерами перед лагерным костром заглядывая в свое прошлое, тоскливо сожалели о ушедших временах, когда они были перекати-поле, но были все же свободными в своих желаниях и поступках. Редкие слезы катились по их грубым лицам, освещенным углями затухающего костра, а души наполнялись сладким желанием встать завтра раньше всех и бежать прочь, одному, все равно куда, сквозь густой кустарник, туда, где дышится свободнее.
Но раннее утро приносило новые мысли. Легкое облегчение деревянных мышц тут же оборачивалось новым принуждением – тело, размягченное сном, не оказывало сопротивления, а разум мутился под стальным влиянием вожаков. Так повторялось снова и снова, изо дня в день.
Тут-то разбивается мой на два хвоста, о которых говорил я раньше. Окончание обоих есть печаль, которой до сих пор используют старухи –(сиделки,ключницы?), как верное средство привести в уныние излишне ретивых детей, чтобы угомонить в них беса. Может, поэтому они надолго остаются в нашей память, а иногда сохраняются на всю жизнь.

Лагерь жил своей прежней жизнью. Терпение вожаков исходило последними каплями, сдерживал их только внутренний, почти мистический страх перед глупостью случайной собственной гибели. От постоянных размышлений лица их стали бледными, с зеленоватым оттенком стареющей меди, а руки, и без того огромные, как у таежных медведей, от ежесекундного напряжения налились тугими и жесткими мышцами, подобно воловьим. Высокие, страшные, оба вождя стали похожи друг на друга, как два брата. Не проходило и дня, чтобы их не путали со спины, а когда окликали –оборачивались оба. Кто-то стал говорить, что это дурное следствие корней некой травы, в которой оба находили особой вкус. На деле, как объясняют старцы, она лишь придавала им мужской силы. Другие кивали на обжорство лидеров, так как оба они съедали добрую половину всей провизии отрядов, и уж совсем редко приходила в голову мысль о недобром месте.
Что странно, один из них носил имя Урук, данное ему еще при рождении, и когда один наивный малый случайно назвал другого вождя этим именем, шепот, как гулкий ветер прошелестел по пещере, а глаза большинства еще больше окосели, пытаясь избежать гневного взгляда вождя. Но спустя какое-то время, еще один человек случайно оговорился и еще больший ропот прошелся по пещере.
– Странно это, – отозвалась тихим голосом Арина, – А как же сам вождь? Его это не злило?
– Злило обоих- еще как! – Старик вдруг зачитал нараспев тихим хрипловатым голосом:

Рот от гнева искривился,
Головой трясёт косматой,
И сказал б слова такие:
“Превращу в свиное рыло.
Я негодника презренного
По местам упрячу разным:
Уложу в навозной куче
Иль заброшу в угол хлева!”
Но молчат уста гнилые,
В них слова его трепещут,
Разливаются водою,
На язык они стремятся,
Но не раскрывают зубы…

– Ух ты. Это же наверняка из какого-нибудь произведения..
– Вот как? Старики называют их рунами, – улыбнулся проводник, но в полутьме улыбка показалась печальной, – забываю, куда положил очки пять минут назад, а такие вот древности всегда тут как тут. Помню только, что в детстве много таких стишков знал да прибауток, да все растерял по широкой дороге жизни. Но стоит поблагодарить бога, нет-нет и да вспоминаю к месту то обрывок, то еще что.
Но вернемся к легенде. Спустя несколько дней оговаривался еще кто-то, потом еще, и еще. Языки не слушались, а вожди молчали. И что они могли сделать, спрошу я вас, даже если захотели бы? Только тупо смотреть на своих слуг, свирепо вращая глазами. Спустя какое-то время на их лицах появись холодные усмешки. Это была забава против их же воли, так же как и сами усмешки, но неизбежная.
И так как вожди молчали против собственной же воли, а имя Урук закрепилось за вторым так же прочно, как и за первым, настоящее имя второго вождя забылось без памяти. Теперь, когда обращались к вождям, говорили просто “Урук”. Имя стало нарицательным, так же, как слова “раб”, “шут” или “царь”. И обязанностей у них становилось и меньше, и жители с каждым днем убеждались, что единственным священным предназначением вождей является стояние посреди пещеры –по разные стороны входа в пещеру, грозно следя за приближенными. Те же благоговейно преклонялись перед монументальностью грозных фигур, в глазах которых зримо застыла и мудрость веков, и пустота бесконечности. Так и стояли два столпа, ненавидя друг друга, в жутком ступоре отчаянья не понимая, кто же все-таки они есть – жертвы или правители.
Судьба всех остальных поселенцев сильно изменилась. И хоть они все и видели, да не все подмечали. Благоговение, испытываемое к нареченным божествам, густо залепило их глаза воском доверчивости. Например, не хотели они замечать чудовищный аппетит вождей, растущий с каждым днем. Не бог весть какая еда: в лучшем случае – тушка вмерзшего в лед худого зайца или вороны, в худшем – ягель, грязные коренья, замерзшая ягода –калина или морошка, но и ее поедали вожди жадно, сверх всякой меры. Почти никто не видел, как они ели, потому что всегда происходило в одиночестве, пока остальные добывали новую пищу. Кто же тайком увидел, говорил, что бес всеядия вселялся в них: так, убедившись, что никто не смотрит, они поедают все сразу, стремясь сразу запихнуть в рот и перья птиц, и окровавленную тушку кролика и колючие листья ягеля.
– Потому-то у них теперь такие большие рты, роптали меж собой одни поселенцы. Потому-то они теперь постоянно блюют, говорили другие, потому что и в жизни-то не могут ужиться в одном гнезде ворона и кролик. Всякая работа в пещере давно была заброшена, бедняги целыми днями рыскали по округе в поиске новых утешений ненасытных желудков своих вождей. Бывшие приближенные давно потеряли свою значимость, были в таком же плачевном положении, как и остальные, и давно жалели, что подчинились “этому” Уруку, когда надо было быть с другим.
Остальные же просто жалели: иногда своих вождей, а иногда просто тому, что сами когда-то родились на свет на свою беду. Единственной отрадой их стала ночь у костра, возле которого он грели замерзшие за день руки и сушили отмокшие портянки. Они горячо молились Укку, дабы он дал сил и мудрости Урукам в их неустанном бдении, просили благодати в их пути, в верности которого они верили куда больше самих вождей. Души их освещались свечным пламенем доброжелательности – они с удовольствием делились друг с другом своими невзгодами: у кого нарыв на ступне – наступил на корягу, кто палец обжег на костре, кто попал в яму- еле вылез. Они сушили травы и научились раскуривать их, как курим мы сейчас табак. В глубоком несчастье они нашли минуты утешения, неведомые до сих пор, а с дымом самодельного табака отпускали тяготы души. Похваливая тихий снег снаружи и прислушиваясь к рассказам вполголоса – чтобы не разбудить вождей, они мечтали о лучших временах, когда к ним придут люди, назовут их братьями, не брезгуя их скудной едой, а уж поверьте –говорил они – мы найдем им хорошую еду, стоит только потеплеть, а когда потеплеет в лесу появятся и животные, и шкур будет достаточно, чтобы сделать хорошие лежанки и теплую одежду.
– Да, да, – радовались, как дети, бродяги и исхудавшие, измученные постоянным недоеданием, лица освещались светом надежды, а на впалых щеках играли наивные и растерянные улыбки. Самодельная самокрутка бережно переходила по кругу из одних костлявых пальцев в другие, даря большую радость, чем самый дорогой табак на земле.
– А если братья останутся, – говорил тихо один, – если им понравится у нас, может быть за ними придут и женщины.
– Да, да, женщины, – и бродяги согласно кивали в ответ. И чудилось им, как однажды солнечным утром здесь, возле ворот, появятся в поселке женщины. У них будут сильные, приученные к тяжкому труду, руки, и гордые, избитые множеством забот лица. В тяжелых деревянных повозках, с огромными колесами, обитыми железом они привезут самое дорогое, что у них есть – своих детей. И когда из холодной глубины каждой повозки будут выглядывать пара или даже две смышленых глаз и округа огласится радостными детскими криками, – тогда они наконец-то смогут спокойно улечься на свои лежанки, укрыться с головой толстой лохматой шкурой и не вспоминать неудачи прошлого.
И как бы удивительно это не звучало, но это было время счастливое время бродяг, много позже отразившиеся в глазах каждого, перед тем как Укко в последний раз оледененил тела и забрал беззащитные души.
И вряд ли смогли понять что-то понять те бедные статуи, что собирались каждый вечер со всеми вместе вокруг костра, в круге побольше, громадьем нависая над людскими головами, так как рост самого малого из них -в два человеческих, невидимые, как ночной туман…

– Те?
– Что же поделаешь, доченька. Это их дом, такой же, как у всех нас, как у тебя в Москве, – у Арины неприязненно скривилось лицо при упоминании “дома в Москве”.
– А эти… людишки… они ничего не подозревали?
– Нет. Они не заметили бы этих бестолковых истуканов, даже если бы те были совсем видимыми и стояли в полный рост. Не чувствовали они ни их холодных спин, ни мерзлого дыхания, ни пронзительных злых взглядов – ничто не могло отвлечь от крепкого дыма самокрутки и мерной беседы.
Бессильно сидели вместе с людьми пустые исполины, смотрели, как транжирят друг на друга душевное тепло эти непонятно кто, не скупясь на добрые советы и слова поддержки, пренебрегая гордостью, унижая гордость, и, что самое страшное, втаптывая в грязь всякое стремление к власти. “

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.