Вольдевей
ИЗМЕНЕНИЕ КАРМЫ
Эссе
Космический холод сковал мое тело. Земля была далеко внизу, за спиной сверкал раскаленный шар солнца, даже и не шар, а какое-то распластанное огненное пятно с оборванными краями: никакие гла¬за не выдержат даже мига встречи с нашим близким космическим светилом.
Я не шевелился. Я плыл в чер¬ноте космоса, не чувствуя в себе жизни. Я умер самой страшной смертью, которая может только быть: в полном одино¬честве, оторванный от человечества. Я был его клеткой, атомом, заброшен¬ным в пустоту…
Проснулся. Понял, что отлежал и руку, и весь бок. Была глубокая ночь. Но мир все-таки жил. Он жил за ок¬ном одиночным дальним лаем соба¬ки. Урчанием машины, отъехавшей от крайнего подъезда дома. В батареях билась о чугун горячая вода (вот он, новый символ уюта: печи и камины ушли в прошлое, разве что остались у снобов и чудаков. Что, впрочем, одно и то же!). Где-то в доме стукну¬ло. У соседей за стеной щелкнул вык¬лючатель. А перед этим раздался крик ребенка. Испугался во сне…
А я не был испуган приснившим¬ся мне космосом. Через занавес за¬глядывало небо, подсвеченное ночны¬ми светильниками, светом в редких окнах противоположного дома. Я протягивал к небу руки, ко¬торые лежали вдоль туловища. Об¬разно, мысленно. Я знал, что там где-то обитает сознание, его носитель — Великий Разум. Я чувствовал себя его частичкой и пытался наладить связь. Иногда казалось, что эта связь давно налажена, только мы ею не пользуем¬ся через привычные сим¬волы, которые отражают наш реаль¬ный, земной мир. Я знал, что мое под¬сознание — это и есть тот Великий Разум во мне. Но между нами пере¬городка, стена, позволяющая нам жить и умирать без иллюзий на вечное существование.
Ах, зачем я обо всем этом думаю? Мысли выталкивало сердце, запол¬ненное тоской. Ушла жена, умерла мама. Дети где-то в другом городе. Они знают меня деятельным и не¬унывающим. А я уже ничего не хочу в этом мире, только покоя. У меня только одно и осталось на свете — мое подсознание.
С ума сойти можно! Но я живу, встаю по утрам, спешу на ра¬боту, улыбаюсь, пожимаю руки, под¬мигиваю хорошеньким посетительни¬цам. Вечером занимаюсь приготовле¬нием пищи. Да не простой, а изыс¬канной. Угощу, кто заглянет…
Но люди восприняли мое затвор¬ничество как естественное продолже¬ние бед, накинувшихся на меня. И не приходят. А если и звонят в дверь, то я не спешу открывать. Приглушаю телевизор. Меня нет, ни для кого. Все мне нужны, но на расстоянии. Только одного человека могу я подпустить к себе. Жену. Но она ушла. У нее своя жизнь. У нее свои счеты со своей жизнью, и, наверное, с моей. Мы ви¬димся с ней по утрам на работе. Она приходит такая же деятельная, напол¬ненная каким-то событием, случив¬шимся накануне или утром по доро¬ге на работу. При встрече гово¬рит мне об этом. Но не удовлетво¬ренная моей реакцией, спешит поде¬литься событием с подругами по работе. Она умеет убеждать в важно¬сти (абсурдности, нелепости, непохо¬жести) этого события. А мне стано¬вится грустно, и я спешу на свое ра¬бочее место писать эти строки.
Мы разбежались, не поделив су¬веренитет. Это долгая история. И я теперь наблюдаю за ней, как она жи¬вет своей жизнью, как иногда наши интересы перехлестываются, но нена¬долго. Вернее, интересы она сама ви¬дит. Говорит, что скучает. Я верю и понимаю это. Но знаю, что ей обяза¬тельно нужно подтвердить этот всплеск души каким-то конкретным делом. Обычно я звоню ей первым. Но бывает, что звонит и она. Конечно, при наличии какого-нибудь повода. Что-то сделать, заказать. Без повода у нее не получается заявить о себе. Что подумает подруга или сотруд¬ница-мымра, услышав, что жена про¬сто соскучилась обо мне? Такого нет в жизни, по крайней мере, в жизни моей бывшей жены.
Впрочем, почему бывшей? Она есть. Она любит меня. Так говорит. Нет, лукавлю. Она полюбила меня сразу, безотчетно, но таким, каким я представился ее жиз¬ненному опыту, пониманию мужчины.
Увы, я оказался другим. Не хуже, не лучше, а таким, каким был на тот мо¬мент. Но я себя знаю. Знаю о том, что нужно любому, кто хочет со мной иметь контакт. Я могу быть тем, ка¬ким нужен человеку. Я знаю, каким я должен быть в понимании жены и не имею ничего против этого, кроме одного: не трогать мою основу. Она проста — любить и быть любимым. Только эта взаимосвязь дает мне рав¬новесие для жизни, свободы творче¬ства. Но любить, как я это понимаю.
Я стремлюсь к этому равновесию всеми своими клетками. Да, был вы¬бит из седла, которое зовётся кар¬мой. Я взял на себя смелость изме¬нить свою ее. И моя жена взяла на себя эту смелость. Вроде бы вы¬страдан был общий путь. Но все оказалось гораздо сложнее: надо вместе с образом жизни менять и себя. А инерция давит, тянет, заби¬вает мысли, взрывает отрицательные эмоции. Она сильна, но еще сильнее набирающая инерция новой жизни. И мы, похоже, начинаем понимать ее действие. Дай только, Господи, силы и веру в себя и в самого близкого человека!
Наши мысли пошли бок о бок. Но жена моложе меня и, значит, даль¬ше от понимания важности каждого дня, часа, секунды жизни текущей. Она еще не видит черноту космоса. А я вижу предстоящие годы совмес¬тной жизни одним мгновением пе¬ред смертью. Она еще не прониклась бешеной энергией перед этим отрез¬ком жизни, последним, когда надо думать только о будущем детей.
Но всему свое время. Свое я чув¬ствую и оттого страдаю от разлуки на мгновение. Да не обернись мое бес¬покойство и отчаяние бумерангом для моей любимой жены!
Я философ. Но это философия мо¬его бытия. Мне нужна безмятежность во времени моей жены. И мы войдем в равновесие.
Я снова закрываю глаза. И вижу перед собой черноту космоса и яркие всполохи дальних миров. Что это, не знаю, а если и знаю, то никому не скажу. И себе тоже, потому что раз признавшись, мы на¬чинаем идти по пути этой мысли. Хочу, чтобы она ушла далеко вглубь. И тогда я, счастливый в своей новой карме, почувствую себя в безопасности.
А пока я встаю и подхожу к двери, долго смотрю в глазок. Там свет подъезда, искаженное пространство, упирающееся в окно. Все кажется, что вот-вот жена медленно начинает подниматься по ступенькам.
