Я вышел весь

Я. Стою в кажущейся вьюге, едва укрывшись. На краю сознания. На краю самого себя. Никого, ничего – тишина. Жёстко, липко, льдисто – мерзко. По горлу и в лёгких. Огоньком свет меж пальцев пляшет. Пламя. Живое, колючее – горькое. Болючее. И в ладони его ласкаю. Расползается чёрное пятно – воняет. Собой. И гадко. От себя и за себя. Ловлю голым горлом непонятное что-то. Упавшей в самого себя снежинкой таю мёртвой водой в уголках глаз. Ни слезинки в них, ни дрожи. Лёд вдруг опостылевшей мечты бьётся в пластик линз, и зрачки спят за ним в покойном тепле. На краю меня не холодно, не больно, не звучно – никак. Всегда был так далеко, так непонятно выражался в формуле «все там будем», и – вот он. Край, черта, обрыв. И за ним непонятное нечто. Кто я, что я, зачем я? Это не мои вопросы, это не я – паника… Да, да, да — я вышел весь!!! Я кончился. Не произошло в миг того, что держало эфемерное МЕНЯ в доступном пяти чувствам мире. Не случилось. Что-то сломалось, что-то оборвалось во мне.
Я больше нет.

Росчерком самодовольной стали плывет на самой границе взгляда и век лезвие. За красной испариной брызг моей жизни на стекле зеркала стою я сам, ещё — живой, безусловно — больной, наверное – безобидный и до невозможности глупый, но от понимания последнего ничуть не становящийся сильнее. И за моей спиной — холод. Лёд, страх, ветер – что угодно, уже всё равно. И всё колышется, то становясь дальше, то ближе. С каждым, таким вдруг чувствительным ударом невиноватого ни в чём сердца. С ним, с каждым, горло жмётся в клубок, и ком тошноты всё ближе к воздуху снаружи, и жгучая поначалу полоса у запястья — всё шире, ползёт до самого локтя, нервно дёргая мышцы предплечья, с каждым — всё больше надуваются вены на руке, не желая отдавать последнее белизне раковины. Что в зеркале за спиной — так далеко. И так же близко. Голова сама собой ползёт вниз на ослабевшей вдруг шее, опираюсь о край раковины и скольжу в красноте. С безвольных ног ударом упираюсь о стену — стекаю по ней непонятным чем-то на пол. Щека на холодном кафеле плитки, и видно, что кровь струится через обрез раковины, а после капает вниз, собираясь жидкой глазурью. Гладкой, матовой, непрозрачной коркой.

Больно, и больно, и больно… В ладони ожогом засох чёрный цветок. Хлеба и зрелищ! Крови и боли. Вот она кровь, вот она боль. И кому плохо? И кому хорошо? Что, подорвался кто-то? Закричал, застонал – зажалел, — укрыл, прижал, убрал капли — в горсти сердце… Говорили, писали, ругали, заставляли — верить. И никто.
Я… Из того поколения, половина которого быдло, а другая – святые. Из тех, кто рос на заветренных улицах и в подъездах и в трепетном тепле Дома. Кто уходил в одинаково дерьмовое для всех будущее.
Те из них, кто упивается до полусмерти и находит дно стакана раньше, чем спасительное забытьё. Те из них, кто уродует себе руки под холодной струёй, а потом плачет над окровавленным человеком в зеркале – ему ведь больно. Я из тех, кому так плохо, что даже хорошо, кто так извращённо прекрасен, что вынужден прятать самого себя. Не способные любить кого-то – они любят сразу всех и оттого искренне верят, что не могут любить вообще.
Я хожу по карнизам рассудка, плюясь в стекла своего же фасада, мое тело – общественная нагрузка для души. Моя душа исклеена вдоль и поперёк строками текстов. Из классики, из андеграунда, из жизни. Мой взгляд на мир – сродни взгляду в пистолетный ствол. Искренняя вера – она же искреннейшее заблуждение – в то, что смерть, уродливая всегда и под любым солнцем, единожды становится прекрасной, когда вонзается раскалённой пулей в воспалённое бессонницами сознание.
Больно, и больно, и больно… Пьяная горечь плёхается, жжётся, ползёт. Глотку дерёт. И слезами – тоже. И обидой – тоже. Вот уже прёт. Вверх. То ли рвота, то ли – душа. Из. Вне. От. Боится, бежит. Пусть — не жалко. Лишь бы к кому не прибилась.
И больно, и больно, и больно… Обидно — до смеха, горько — до сладости. Муторно. И полынно, полынно, полынно. Горечно. Диагноз: воспаление меня. Способ один – ампутация. Я…
И больно…

Я приподнимаюсь и вижу себя. Глаза всё тянет куда-то вверх, под веки, а я хочу опустить их в жуткое подобие зеркала и не могу. И падаю в то, что когда-то было мною самим, но успеваю остановиться в миге от забытья и с поражающей резкостью, какая есть лишь за миг до конца, отразиться. В ярком свете бра у зеркала в будто живом пятне. И ничего нового невероятного: то же встрёпанное, слегка интеллигентное лицо. Как обычно. Всего взгляд — не сумасшедший, не злой, не равнодушный — взгляд того, кого больше всего желал в себе и всё не мог обрести. Себя.
Смешно махать после драки кулаками, глупо останавливать пулю головой. Ещё хуже упустить себя. Даже такого, какого всегда ненавидел, даже ненужного, больше всего – самому себе. Кем и каким ничтожеством, посредственностью, сволочью бы ни был в своих глазах, всегда оставалось одно, единственное, что никому не отнять. Я настоящий. Я, который прятался даже от себя самого слишком глубоко, предпочитая – в сторону, меняя маски. И в самой смешной и страшной ситуации, поднялся – поздно — со дна мутным валом, прорываясь, продираясь. Захлестнуло, затопило сквозь сонный туман, отдалось горькой медью адреналина на языке, дрожью в едва живых ногах, бешеным вдруг сердцем в опустошенном теле. Ни ангелов, ни демонов – никого. Только со всем, что ещё оставалось в когда-то почти сильных руках, я пережал предплечье и, разрывая уже себя усилием, откинулся на спину к холодной стене. Я плакал от слабости, я чувствовал, как судорогой сводит челюсти и как прокусывает зубами непослушную губу насквозь, как ползёт огненная капля по неживой щеке. Я пытался жить — я уже хотел жить и не понимал, чего в этом желании больше: страха, слабости, воли – я мотал головой по стене, как болванчик, и каждый раз на стыках плиток удар отдавался до самой шеи. Мне вдруг стало страшно. И я закричал. Напрягая то, что осталось от лёгких в последнем – понималось с холодным ужасом – порыве, разрывая горло, так, что пеной закипало последняя слюна на губах. Я ненавидел. Такой глупый и жестокий мир, таких грязных и чужих людей. Я в первый раз и навсегда по-настоящему возненавидел себя, которому не мог подобрать теперь даже определений. Всё это слилось в крике.
С которым ушла душа – ведь, наверное, была она у меня.

И всё.
Апофеоз — был, и нету ничего. Пустота. Внутри чистота, порядок идеальный – пусто. Как хотелось, как когда-то мечталось, живому, чтобы как все: на лавочке с пивом, с пошлой гитарой. С компанией. Пустота. Страшно – заполнить нечем, страшно – затянет, вакуум. И лилась водка стаканами в хрупкое тельце, в заскорузлую старостью душу. И с каждым – умирать. Зналось, и всё равно. Как туманом окутывало дымом, паром, чадом, чтобы – не видеть, чтобы – не слышать, чтобы так носило, что и пустоты под собой не знать. А она, подлая, всё равно за ноги хватала, за глаза – тянула к себе, ни к тёплой, ни к холодной – ни к какой. Гадость…
Плакать хочется. Вот так сесть, свернуться калачиком, спрятать голову и плакать. Беззвучно, бесследно, кривить лицо, да губы кусать – плакать. Говорят, помогает. Самое страшное – не получается.
А я был. Я — жил. Шёл сырыми улочками прямо на рассветный морок и возвращался, опираясь на столпы заката. Вдыхал смог города, жареный жир соседей и пыльцу с редких клумб. Я терял рассудок в дурманных горожанам лесах, я пылился в святынях библиотек, я напитывался смолой елочных ветвей. Ел, давился из вежливости и наслаждался непонятным никому малым, хлебал из горлышка и ласкал отражения свечей на хрустале фужеров. Курил от глупости впервые и блевал каждый раз как в первый. Бегал от других, кричал из радости, прыгал на спор. Как все.
Я целовал, дарил, носил на руках – в шутку, и всё же. Меня выворачивало от тоски наизнанку и растягивало в миллиметровый волос тревоги. Я ждал, казалось, целыми жизнями, надеясь. Строил с тщательностью ювелира и размётывал в секунды. Я зарывался и платил за это страшную цену. Не ценил себя и оттого слишком переоценивал.
Злился, орал, бил. Неумело и больно, и глотал кровь. Свою, солёную и сладкую – скользкую из разбитых губ, из разорванного мяса рук. Ломался на полпути, вставал порою, шёл куда-то и падал, зарекаясь ходить вообще — отступал и снова пёр шаржем танка напролом.
У меня были колючие снежинки, летящие на морозе осколками стекла в самые глаза, и был расплывшийся цельной кляксой мир за границами очков. Меня держали за руку, ждали, мне верили. Я жил, в ветре, в солнце, в дожде. Я — жил…
Я… Это был я!!!
Всё это мог. Настоящий. Живой. Из дерьма и света, тепла и дури. Такой, каким был. С моей болью, с моим страхом, радостью, стыдом, переломами и бессонными ночами за экраном – это был Я! Я…

Кто-то живёт в мире ради, кто-то – из-за. Кем-то, чем-то, во имя, по причине. Живёт. Стая – привычкой, одиночки – силой, влюблённые – друг другом, смертники – верой… Изгои – злостью. Ты, эй ты, что читаешь сейчас…
Рано или поздно, ты тоже кончишься. Иссякнешь, устанешь, пресытишься — кончишься. Уже ты. И окажешься на краю себя самого. Там, где нет тысячи оттенков серого – только чёрное и белое, однозначное «хорошо» и безапелляционное «плохо». Оттуда нет возврата, но многим везёт наступить на самый край света, когда лучшее уже позади. Шагнёшь быстрее других? Облажаешься ещё раз или вытянешь самый счастливый билет? Только одно, прежде чем оставить тебя.
Знаю теперь, для чего жил и знаю, что ради этого моего стоило жить. А я поверил, что вышел весь. Ты… Ты — сможешь повернуть против своей же глупости? Никто не даст гарантии. Суицид – единственная вещь в мире, которую можно совершить именно по своему желанию лишь однажды. Так что, когда подумаешь, что жизнью нажрался – подойди к окну и посмотри наружу. Мир далеко не прекрасен — хватает и так кровавой глупости.
А там, мы все – там – будем.