От пустого матраца сухая простынь,
от недоброго утра головная боль,
от пропущенных завтраков очень просто
прожигает желудок былой алкоголь.
От маршрутов нелепых зудят колени,
от трамвайных путей раздвоение глаз,
поднимать стопу (тяжелее лени),
а дорога до работы почти что час.
По холодным асфальтам несутся тени,
кувыркаясь в подножках соседних ног,
им, быть может, теплей постели
ничего не дарит домашний бог.
А в метро намеренно крутит давка,
от попуток-соседок, вплетаюсь в круг,
и на шее моей как будто удавка
от чьих-то безжалостных сонных рук.
И в вагоне нарочно пузатой старухой
я прижата к её отвисшей груди
теряю сознанье, и будто в ухо
мне вторит признанья мужик позади.
Почти тошнотворно, почти обессилев,
выносят меня на садовой-сенной,
а я прижимаюсь к столбам некрасиво
и я задыхаюсь, а мне бы домой.

От пустого матраца сухая простынь,
от недоброго утра головная боль,
от пропущенных завтраков очень просто
прожигает желудок былой алкоголь.
От маршрутов нелепых зудят колени,
от трамвайных путей раздвоение глаз,
поднимать стопу (тяжелее лени),
а дорога до работы почти что час.
По холодным асфальтам несутся тени,
кувыркаясь в подножках соседних ног,
им, быть может, теплей постели
ничего не дарит домашний бог.
А в метро намеренно крутит давка,
от попуток-соседок, вплетаюсь в круг,
и на шее моей как будто удавка
от чьих-то безжалостных сонных рук.
И в вагоне нарочно пузатой старухой
я прижатая к её отвисшей груди
теряю сознанье, и будто в ухо
мне вторит признанья мужик позади.
Почти тошнотворно, почти обессилев,
выносят меня на садовой-сенной,
а я прижимаюсь к столбам некрасиво
и я задыхаюсь, а мне бы домой.