ПРИМИТИВНОСТЬ КЛАССИКИ.
Дзинь. Дзын…
Дзинь.
Звоню, в лондонскую, простенькую, занюханную дверь. Простенького, занюханного, трехэтажно — карликового, чистенького, пока,
картонного дома: № 92 Wesley close
South Harrow,
020 8864 4297;
07931173901.
Стены которого, мона пробить боксёрским кулачком, без боксёрской перчатки.
Но ни кто их не пробивает.
Ещё.
Боксёры, в трусах, расползлись, по углам рингов,
без рангов,
с лампасами,
под рангоутами.
Далеко.
По далёким углам. В далёких странах;
расползлись.
И домишек прозябает.
Среди свежа — состриженных, ярко — жёлто — зелёно — изумрудных площадочек из — под кошеной травки.
Травушки — муравушки.
Карликовый же, он потому, что для нищих, и потолки естественно; моно, достать, потянувшись вверх руками, самих нищих,
или нищающих,
или обнищавших,
уже.
Видимо, во всю; во все; вовсе.
Дзинь. Дзын…
Дзинь.
Безветренность смутно, шорохами, привносит шарканье.
Сипят петли. Дребезжат дверные стёкла, хлипкие цепочки.
Мутнеет сквозь стекольчатый, растительный, проволочно-армированный орнамент, приближающаяся светлая фигурка мужчины, в смутном лестнично-коридорном, общем пространстве.
Последняя облачная оболочная преграда.
— Привет, Раймонд.
— О, здорово.
Заходи.
Проходи.
Аккуратно,
не задень, здесь, порядок.
Садись.
Чай. Кофе.
— Книг, я смотрю, у тебя, видимо — невидимо.
Всё растёшь
Над собой.
Слышал, я,
в книгах, болезнь какую — то нашли.
— Да ладно, тебе.
— Не, серьёзно.
Как то ишь…
— Да ладно, шутить.
— Как — то, ка-ак то
ш,
грибок, вирус, спрей, спирулина, бактерия…
вообшем, такая
маленькая — маленькая хрена — тень.
— Да, иди, ты.
— Да.
Какая.
Какая,
при в дыхании попадает в библиотекарей, библиофилов, библиоманов.
— О, бибилио — менов.
— Да, да. В библиоманов,
из книг.
Там заводится, разводится.
И продлевает им жисть.
Во!
— Кому?
— Тебе.
— Ес. Это гуд.
Чай. Кофе.
— Кофе.
Английский, пятидесятилетний, щуплый, жилистый, лысовато — светлый.
Начинающий морщинить лицом,
Инструктор — миномётчик. Пенсионер — инвалид — сумасшедший;
С родинкой во рту.
Кряхтя и посапывая, осторожно наступая на растянутую, при позавчерашнем, утрене — строевом — зарядочном беге, левую ступню.
Пропехотинил в махонькую кухню.
Малолитражной, лондонской, льготной квартиры, для неимущих и тихих тихо,
не сильно, несколько с ума сошедших.
Говорил ему тода:
кости, у тебя пятидесятилетние,
кода бежишь, внимательно гляди на ноги,
на ступни, особливо.
Как там, да чего.
Не малыш,
вже.
С ума подошедший и не имущий.
С ума с пошедших, не имущих.
— Кофе, с молоком?
— Угу.
Как завсегда.
Открывается настенный бежевый кохоночный шкафчик.
Хлюпают, хлопая вверх, крышки
разных упаковок,
туды их в качели.
Брайон, покупает, всё токмо дорогое.
Так его,
чистокровного англика, воспитали от самого детства, ещё до Рождества, при зарождении.
Вриклама,
да прочее информационное промывание души и мозга, без душа для тел.
Прогресс, вместе-с с их пластмассовой цивилизацией.
Не.
Токо мозга.
Мозгового отдела желаний.
Душа должна быть в умнее. При Мойдодыре.
Мой до дыр.
— Слушай, Раймонд.
Тут, я, напечатал текст.
Можешь помочь с переводом?
— Сейчас, я занят.
И завтра занят.
Но, посмотрю, через неделю.
Если, это не поэзия, как в тот раз.
— Не.
Тода, послушай.
Внимательно.
Токо.
Только, что, дома, Промт. О, PROMT XT Office Giant, версия 6.0.0.36,
перевёл.
Брайон, несёт кружку китайского фарфора
И ставит,
на пивной подкуржник, на при диванном, низком, тёмно — деревянно-полированном столе, возле громадного, синего, матерчато — крытого кресла.
В котором утонул, погружённый в себя, я.
— Ну, слушаю.
— «Примитив классики».
— Чего. Чего!
Миномётчик, с эхом, ч е г о.
Ворочается и ставит вторую, китайского фарфора, кружку.
На второй пивной под кружник.
— Не, перебивай, пожалуйста.
Слушай.
Садится на, тем же, матерчато — крытый, из гарнитура, занимающий, почти пол комнаты, синий диван и
аккуратно, погрузившись в глубины материй,
отхлёбывает, малость кофе.
Ещё.
Ещё.
Ещё.
— «Примитив классики».
— А, это что?
Рассказ.
Статья.
— А, пёс его знает.
Что.
Что?
Крик души!
Во что.
Вот ответь, делятся ли литература и литераторы,
На вскрик души?
— Обиженной души?
— М-мда.
Может и обиженной.
Хотя, чем лучше понапишешь.
Тем, уж чаще, будут стараться обидеть.
Расположенные, по поверхностям китайского фарфора, мои паутинки, от криков души.
Слушай.
«Примитив классики».
— Займи десятку.
Или лучше, двадцать?
Через десять дней отдам.
— Ты, всегда, отдавал.
А, однажды забыл.
Помнишь?
— Честно — честно, через десять дней отдам.
— Займу, потом.
Если дослушаешь.
— Гуд.
— «ПРИМИТИВ КЛАССИКИ.
(язык наш — враг наш).
Человечество оторвалось от реальности,
посредством говорения и печатанья.
Забывая уникальность мгновений,
которые,
язык человеческий, выражать, никогда не научится.
Электрон неисчерпаем,
пометить каждый,
хотя бы именем, или цифирей,
никакие человеческие придумки не в состоянии.
Пометить каждую травинку, живую сейчас, хотя бы именем,
никакие человеческие языки не в состоянии.
Пометить каждый листик, живой сейчас, хотя бы именем,
никакие человеческие языки не в состоянии.
Пометить каждого муравья, живого сейчас, хотя бы именем,
никакие человеческие языки не в состоянии.
Пометить каждое растение, живое сейчас, хотя бы именем,
никакие человеческие языки не в состоянии.
Пометить каждое дерево, живое сейчас, хотя бы именем,
даже без описания уникальности индивидуальности,
никакие человеческие языки не в состоянии…
Хватит.»
— Что?
— «Много чего, язык человеческий, никогда не сможет.
Например,
видите, он последователен.
И раскрывается, только в последовательности.
Читаете,
побуквенно, по словно, построчно;
И никогда наоборот.
Из-за последовательности языков, человечество мучает, самоё себя, меня, и Вас.
Мы, не можем читать, всё сразу, у всех сразу, о д н о м о м е н т н о.
И компьютер последователен. И не будет одномоментным.
Великие умы, по-американски, за длиннющие доллары, взращивают:
килобайты, мегабайты, гигабайты, терабайты.
Да, хоть, бабабайты.
Компьютер последователен, и одномоментным не будет.
В реальности всё, о д н о в р е м е н н о..
Остынь.»
— Это, Я.
— Не,
«У нганасан в языке, в их примитивном, крайне — северном языке, в котором добрая половинка слов, русских;
есть тридцать слов, определения состояния снега.
Сколько, таких же определителей, в великом и могучем?
Страшно жалко людей,
следующих, за системой говорения,
считая её великой и могучей.
Они перестают познавать жизнь, воспринимать жизнь,
попадая в рамки языка;
пытаются выстроить свою, ограниченную языком, модель понимать,
всё дальше и дальше уходя из реальности.
С каждым пятидесятилетием, люди
хуже видят,
хуже слышат,
хуже обоняют,
хуже осязают,
хуже чувствуют вкус.
Рассказывая друг другу сказки о прогрессе, создавая искусственную среду.
Подчёркиваю.
Создавая, и с к у с с т в е н н у ю, среду.»
— Ты, подчеркнул?
— Не мешай.
«Какая, в подмётки не годится, среде Бога.
Близко не лежала.
Около не лежала.
Ни когда не будет.
Не состоится.
Не посмеет, даже.
Прогресс прогрессирует?
Да.
Куда прогресс прогрессирует?
К светлому будущему?
Нет.
Куда прогресс прогрессирует?
Когда серию сверх реактивных самолётов ТУ144, режут на куски.
Когда сворачивают науку.
Когда прогресс прогрессирует, исключительно путями войны.
Девятьсот тридцать миллиардов $, военный бюджет планеты,
на 2002 год. (радио DW)
А, на всех остальных — триста пятьдесят.
Расчёт, без скрытых и непрозрачных не прозрачностей.»
— Это точно?
— Пёс, знает; радио DW;
«Куда прогресс прогрессирует?
Когда во главу угла, ставятся, эти доллары; эти бабки?
Всё за бабки.
Всё на бабки.
Ни шагу, без бабок.
Язык же, наш, человеческий язык.
В данном случае, русский язык,
в данном случае, Ваш,
Пушкинско — Тургеневско — Толстовский,
великий и могучий язык.
Остальными классиками честно разрекламированный язык,
примитивен.»
— Шекспир.
— Чё, Шекспир?
— Шекспир, Диккенс.
— «Подчёркиваю
П Р И М И Т И В Е Н, вместе со всеми земными классиками, вместе взятыми, примитивен.
И сильно ограничивает ум.
— Не понял.
— Ну, чё, язык не пересказывает.
— Не видят. Ни кто. Почти.
Тс-с.
— Понял.
— «Люди, думающие словами,
учащиеся на словах,
живущие со слов.
Не замечают уникальности листьев,
Уникальности вдохов.
Уникальности снежинок.
Уникальности проезжающего, мимо них, одного и того же, автомобиля, этого губителя среды.
Хоть он проезжает мимо их, десять тысяч раз.
Десять тысяч, уникальных раз.
Уникальности, ползущих улиток.
Уникальности, пути, ползущих улиток.
Уникальности одного и того же, повседневного магазина, возле дома.
Постоянной уникальности, постоянного пути, к этому повседневному магазину, возле дома.
Уникальности, в с е г о.
Уникальности травинки, на которую,
Вы сейчас наступили.
Или наступите.»
— Так, займёшь, двадцать.
— Да.
Ещё слово,
И нет.
«Примитивные языки не в состоянии, передать уникальность слов.
Скажите МАМА.»
— Я?
— «Напечатайте МАМА.
Напечатайте триллиард раз МАМА.
Каждая МАМА, и каждое слово МАМА — уникальны. Должны быть уникальны.
И они уникальны!
Язык токо примитивен, не передаёт уникальность каждой буквы, каждой паутинки, каждого кусочка паутинки — иероглифа.
И я, жажду, разбудить задумывающихся.
Подчёркиваю
задумывающихся.»
— Погоди
— Чё, годить.
Отбарабаню быстро.
Потом сомнения.
— Ну, гуд.
— «Подчёркиваю
задумывающихся.
Не тех, кто прицепил мне медаль графомана,
на мою страницу,
на сайте, байда.ру
Эти существа мертвы.
Уже,
к сожалению, мертвы.
Хотя ещё, дышат;
даже умудряются,
втихаря,
вывешивать медали.
Рецензию же,
корректно,
Они напечатать не в состоянии.
Дышать,
и
примитивно,
исподтишка,
сговорившись, в втихомолку,
вывешивать
медали графомана,
ещё не есть быть живыми;
господа, да Дамы — примитивы.
Формулировка,
«мёртвые», не моя.
Её применял,
в подобных случаях,
Успенский.
Раньше, другой, большой Человек из Бейт-Лехема.
Кстати, подразделения, на прозы, трагедии, комедии, экшены, поэзии, и прочий город Билибирдинск — бред.
Бред «человека, якобы, разумного».
Мир не делим.
Разделять его, так же глупо,
Как разъять жизнь.
Об этом в иной раз.
А, делят Его,
памятуя римскую древность:
«разделяй и властвуй»,
даже на данном сайте.
Так, делит
всё;
язык человеческий,
своей примитивностью.
То, радио, о хорошем. То, телик, о плохом. То, книга, об одном. То, журнал, о пятом. То, газета, о десятом. То, о деньгах, на ночь.
А всё, же;
происходит сейчас.
Всё вместе.
Всё, ж;
происходит сейчас,
да, всё вместе.
Да ещё и одновременно.
Одномоментно.
Одновременно.
Не,
Не разумеют.»
— Я, уразумел.
— «Расшифрую,
немного:
когда существо,
не видит,
в рифмореализме,
«Порядок», «По’том»;
или в поэтопрозе «Barclays»,
боль.
Спрятанную
за каждым,
тщательно выверенным,
скупым словом.
Оно духовно,
уже
мертво.
Не
Потому, что меня обидели.
Потому, что просчитывает,
Там. Где
надо чув-ство-вать.
Могу же ж, так тексы вывернуть, завернуть, извернуть.
Никакие подсчёты
Не состоятся. В состояниях.
Лень,
токмо.
А, Оно слепо
и незряче.
До жалости
Слепо.
Погружено в собственнический формализм.
Без чувственно считает.
И Его не оживить.
Уже
не оживить.
Как сказал
Сократ.
«когда слова не наказывают, то и палка не поможет»
Извиняюсь,
Это, давно,
сказал Сократ.
Записано, в древней книге.
Названия её, уже не помню.
Древняя книга.
Мне же,
хочется разбудить, понимающих, паутинки; напечатанные моими пальцами.
Именно,
не принимающих, и разделяющих; благодарю за таковых,
а задумчиво — понимающих.
И, кто его знает…
В библии (я её не признаю, из-за не признания языков. Тем более древних.
У седых мудрых, в седом прошлом, словарный запас, много беднее, сегодняшнего, примитивного).
Да, и не может
Бог,
так ущербно изъяснятся.
У Него
есть, гораздо эффективнее возможности;
проявления
Любви.
Кристмас 2004. 26. 12.
К примеру,
в Азии.
Тем не менее, Библия ценна.
Есть смысл читать, поэзию, в пример, любимого Екклесиаста.
У Павла, есть фраза:
«-…если рассказать всё, мир не вместит всех книг.»
не помню страницу.
Сами поищите.
Принятая современниками аллегория — истина, в последней инстанции.
Жажду обратить на это внимание.
Языком, человечество не в состоянии описать мир, и описывать. По Павлу.
Отсылка к цитатам — последнее дело.
Каюсь.
Не сдержался.»
— Гуд.
— «У одномерных существ, нет определителей двухмерности.
У двухмерных существ, нет слов, определителей трёхмерности.
У трёхмерных существ, определителей пятимерности.
И никогда не будет, никогда не понадобится.
Не из чего создать слова.
Нет ощущений.
Науки, передающиеся языком, создают правила и формулы.
Правила, формулы, которых нет.
Какие постулаты?
Ежели на дереве, нет, двух одинаковых листочков.
Никогда не было. Никогда не будет.
Не бывает двух одинаковых атомов.
Наука об этом не знает, и не узнает.
Ничего не бывает одинакового.
Мне тут же, громоподобно возразят:
Но ведь правила существуют. По формулам летают в космос. Болтают по мобильникам.
Наблюдают врикламный бред, по супер плоским, супер тринитронам.
Да!
Но ведь, и мною накарябанное, правда.
Правда?»
— Правда.
— Что?
— Читай.
— «А, летают, болтают и наблюдают. Чуть, чуть, чуть, чуть знают.
Малую толику,
разрешённого чистым верхом, для нечистого низа.
Да, ни знаю, ещё почему.
У Вас, нет, даже минимальной единицы измерения,
малой толики, того, что мы знаем, о мире, в котором живём.
Всё дальше и дале, уходя из реальности.»
— Точно.
— Тс-с.
«Богоизбранники, называются.
Не распечатываю даже, что люди опираются на свои пять чувств.
На пять, постоянно деградирующих, чувств.
У муравьишки, они, совершенно другие.
К примеру,
вкус и форма, совмещены в одно чувство:
Треугольно — пирамидально — сладкий, холодно — скользко — квадратно — безвкусный.
Как его понять?»
— Бельдым.
— Тс-с.
«Как понять голубя.
У него в голове такая каша скоростных, одновременных мыслей.
Летает же он, лучше любого самолёта.»
— Не…
— «А исследования телепортации, пентагон прекратил.
Самка муравья телепортирует.
Пентагон, пятнадцать лет, на неё глядит.
Понять, ничо не может.
И хвала Богу, за, «не может».
Иначе…
Удачи.»
— Во,
ты откуда взял, про телепортацию.
— С радио ру.
«Ответ, господину, ладно, отпустите пальцы имя его, ХХХХХХХ,
Он,
не знает,
что существуют
разные критики:
добрые и злые, умные и глупые, по существу и не по существу,
помогающие и унижающие, компетентные и некомпетентные, корректные и не корректные, профессиональные и не профессиональные, купленные и проданные, завистливые, заказанные, не доброжелательные,
и т.д.
Ответ, и другому господину, отпустите пальцы и его имя, ХХХХХХ,
на возражение,
по поводу,
назовём произведение умссе,
«ПРОТЕСТ АНОНСАМ…»
Ну,
и ответ
Хозяевам сайта
www.baida.ru
Этим умникам и умницам,
не знающим, что же есть слово:
графоман.
Этим тихим умницам и умникам,
даже не слыхавшим,
ведь графоманов прозе не бывает.
Что ж ещё печатать, допечатать,
одухотворённо — литературно — буквально — буквенно — мёртвым?
Мёртвых должно,
Только пожалеть.
И простить.»…
… … …
… …
— Всё?
— Чё, мало?
— Да-а-а.
Загнул.
— Крик души.
— Кофе совсем остыл.
Пойду свежий сделаю.
Raymond Brain,
тихо сопя, встаёт с примятого синего, матерчато — крытого дивана.
Кланяется и берёт,
разгибается
и несёт
обе,
китайского фарфора кружки,
на мелкую,
малолитражной лондонской квартиры, кухню, для тихо смешанно умно помешанных.
Снова щёлкнул,
и заурчал,
медно — водопроводными, водными бульками,
с грубо — пузырчатой, водистой, паро -мокрой булькатнёй,
полуавтоматический шведский кофе — варщик «KAFFEMASKINER».
— Да-а-а. Загнул.
Урчал,
водными, медно — водопроводными бульками,
с грубо — пузырчатой, пресной булькатнёй,
полуавтоматический шведский кофе — варщик.
Загнул.
Загнул.
www.auau.co.uk