(Из серии рассказов про Тату)
В воскресенье Тата раздобыла шариковую ручку. На ходу скидывая шубу, промчалась с улицы в комнату. Нашла толстый блокнот, подаренный братом ещё к первому сентября (на обложке — узорная вязь «Сказки Андерсена», к последней «а» летит белый лебедь). Брат советовал: «Не калякай. Начинай заполнять, когда научишься». Тата уже знала все письменные буквы. Всё равно было немного страшно. Сначала для тренировки вывела на промокашке:
мненравица шарикавая ручька
Тонкий стержень скользил легко и не царапал бумагу. Она стянула с головы забытую шапку, легла щекой на стол. Вблизи выглядело ещё аккуратнее.
Светлана Николаевна говорила, что для хорошего почерка нужно «пооользоваться пЕрьями, писааать с нажИмом (резко наклонялась), как в прооописях ». Останавливалась у доски, ловко стучала мелом по влажной поверхности. Жирные бока «Классной работы» со скрипом крошились. Учительские слова сияли совершенством и пахли свежей побелкой.
Ни у кого в классе не было шариковых ручек. А выходило все равно плохо. Светлана Николаевна смотрела в тетради и качала головой: «Здесь курица топталась?»
Зато в блокнот учительница не заглянет. В нем можно без клякс настоящей пластмассовой ручкой, у которой внутри пружинка. Обо всем. До завтра она успеет.
Тата погладила страницу (как шелк, под ребром ладони). И решилась. Начала сверху, по середине:
Нащотручьки
Клац! Стержень спрятался.
Костик, хозяин ручки, предупреждал, что много щелкать нельзя, а то сломается. Она не будет. Главное — написать побольше красивыми буквами.
Костик сказал, что моя очередь, а Виталька заспорил. Враньё, я ещё вчера договаривалась. Костик положил её в мой карман, Виталька хотел отобрать. Я взяла и выкинула в кусты. Прямо в сугроб, с Виталькиного балкона. Мы побежали вниз. Костик с Виталькой подрались, а я её нашла и отбежала далеко. Виталька хорошо дрался, он уже во втором классе, но Костик толстый. Его трудно хватать. Потом они устали или надоело. Костик сказал: «Клянись, что в понедельник Витальке отдашь. Я сказала: « Честное октябрятское». Виталька был злой. Он сказал, что не верит, потому что я жидовка.
О чем бы ещё рассказать? До конца страницы осталась одна строчка. Тата добавила:
Ручька красива пишит
В целом, ей понравилось. Кое-где криво, но не грязно. Почти по-взрослому.
Не то, что пером. Макаешь его, сухое, в чернильницу, ещё надеешься: сейчас получится! А потом начинается: зацепилось, рука дрогнула, расплылось, ластиком потёрла, пятно, дырка, вырвала страницу, все заново.
Пером только ежиков хорошо делать. Берётся яблоко, вырезаются чернильным пером лунки, вынимаются иголки. Их надо вставить тупым концом в отверстие, острым наружу.
Этим занимались на большой перемене, когда буфетчик приносил ящики с молочными бутылками, и все вынимали из портфелей пакеты с завтраками. Минут через пять бутерброды плавали в молочных лужах, через десять умельцы хвастались яблочными ежиками с лиловыми иголками.
Потом появлялась Светлана Николаевна и наводила порядок.
К её приходу Тата успевала:
слепить ёжиков из двух яблок,
посчитать иголки,
выиграть у Мани, соседки по парте,
победно всё съесть.
Маня лепила медленнее, лунки у нее крошились, иголки ломались.
Светлана Николаевна чаще всего разоблачала обеих. Маня не могла глотать иголки в чернилах, учительница заставала её с изуродованными яблоками в руках. А у Таты были губы синие.
К концу дня чернила марали белые манжеты школьного платья, чулки, банты, иногда щёки и нос.
Маня даже в обычные дни носила парадную форму и умела не пачкаться.
«Потому что она белокожая, а я смуглая, и глаза чернющие. Или наоборот, чем больше клякс, тем глаза чернее». — Путалось у Таты в голове.
И правда, будто густыми чернилами выкрасили. Маняша закрывала Тате лицо белым фартуком от подбородка до самой кромки нижних век, Тата поворачивалась к задним партам, а Маня завывала тихонько: «У-у-у!»
За эти шкоды и «тройки» по каллиграфии доставались «растатушки» от родителей.
— Маня тоже пугала! Зато она ответы в примерах у меня списывает.
— За себя отвечай.
Пока мама отчитывала, брат смешил Тату за маминой спиной. Он беззвучно изображал губами:
— Растатушки та-та-та! — И расстреливал её невидимым автоматом. Как маленький. Хотя и восьмиклассник.
Тата захлопнула блокнот. Лебедь на обложке гордо вытянул шею. Словно он сам написал «Сказки…» красивой вязью.
Ещё раз открыла заполненную страницу и прищурилась. Нет, всё-таки хорошо.
Она понесла показывать брату.
Но Сеньке сразу не понравилось, с первых строчек.
— Сивая кобыла бреду напустила. Ты бы хоть слова раздельно писала!
Тате показалось, что он даже обрадовался.
— Ко-нец све-та. — Смаковал с презрением. – Грамоте учись, потом пиши, дурёха.
Неприятно было смотреть, как брат уютно утонул в кресле, как косился в блокнот одним глазом, отставив руку так, чтобы на страницу падал свет из окна.
— Я же… — начала Тата, захлёбываясь. Но вдруг Сенька резко поджал ноги и сел прямо:
— Где он живёт? На углу, в трёхэтажном? – Он стал красным и сердитым.
— Виталик?
— Сморчок у меня носом все ступеньки вытрет – от своей хаты до парадного.
— Зачем? – испугалась Тата. — Мы с ним дружим. Это он так, он знает, что я не жадная.
Сенька внимательно посмотрел на Тату, повторил с сердцем:
— Ду-рррёха!
И как-то застыл. Потом добавил тихо:
— Нежадная.
Тата с облегчением вздохнула: из Сеньки вся злость вышла.
Быстро темнело. На минуту тьма ещё больше сгустилась — в форточке появилась кошка. Она осторожно спустилась на подоконник, скользя лапами по стеклу, прыгнула на Сенькины колени, прямо на раскрытый блокнот, потом на обеденный стол к тарелке с рыбой.
— Пошла вон, паршивка! – напустилась на неё Тата.
Кошка и ухом не повела. Потому что это была Сенькина фраза.
Он учил кошку подходить по карнизу к окну, царапать по стеклу, чтобы пустили, потом бежать обратно к входной двери, уже открытой, и получать похвалу за хорошее поведение. Если же кошка проникала в дом через форточку в столовой, Сенька обычно спуска не давал.
Но теперь брат молчал.
Тата изо всех сил топнула и замахнулась кулаком. Кошка лениво прошлась до конца стола, тяжело спрыгнула на пол.
— Держи! — Брат мрачно сунул блокнот Тате в руку.
— А ошибки как же?
Сенька пожал плечами:
— Бесполезно.
Всё стало скучным. Показывать, оказывается, нечего и некому. Даже Маня засмеёт.
Тата вспомнила о несобранном портфеле. Она посмотрит расписание, отберёт учебники, разложит закладки…
Блокнот – в сторону. Хотела швырнуть, так, чтобы все листы врассыпную, но передумала. Бережно отложила. А что? Блокнот хороший. Просто вырвет страницу. Тата поёжилась: не сейчас.
Промокашки. В синюю тетрадь – розовую, в зеленую – жёлтую. (Всё в порядке, про блокнот никто не знает. Только Сенька, подумаешь!) Вот салфетка, вытирать перья. Её — в пенал, под карандаш. (Она ещё такое напишет, что Сенька ахнет.) Тата начала раздраженно тереть ластиком углы портфеля.
Утром она попросит маму завернуть два больших яблока. И ещё бутерброд с халвой. Маня очень любит. Говорит, халва вкусная, поэтому обманывает хлеб с маслом.
Чуть не забыла звёздочку! Светлана Николаевна велела, чтобы у всех, кого принимают в октябрята, были. Тате купили с настоящей фотографией Ленина в середине.
И шариковую ручку положить. В школе надо с ней поосторожнее, чтобы не отняли. А после уроков отнесёт Виталику. Всё по-честному. Так ему и скажет: «Вот видишь, ничего я не жидовка».
Потом они сыграют в «дурака», и Виталька научит карточным фокусам.
