СКОВАНЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ

Мой сосед, двадцатитрехлетний Джимми, в один не очень прекрасный для него майский вечер не вернулся домой с работы к обычному времени. Джимми, программист по профессии, моя палочка-выручалочка, не раз выводивший мои любимые компьютерные программы из состояния клинической смерти — последствия моего сорочьего любопытства, помноженного на махровое техническое невежество.
Надо сказать, мой сосед, хоть и безотцовщина, с двух лет воспитанный с участием пяти, а то и шести маминых бойфрендов, тем не менее — образцово-показательный сын, сосед, гражданин, а в будущем, я всегда в этом был твердо уверен — муж, папа и зять… Не имел, не участвовал, не привлекался.
Не знал до поры до времени, где находится ближайший и, вообще, любой полицейский участок и, более того, понятия не имел, кто главней: сержант полиции или шериф. Мамин сынок, короче…
Итак, Джимми не вернулся вовремя из офиса. Не позвонил и не реагировал на материнские звонки, с девяти часов вечера мучавшие его мобильный телефон. Что было невероятно: завтра с утра ему на работу, а прошлую ночь он провел в госпитале у постели деда, которому сделали сложную операцию.
Около двух ночи отчаявшаяся мать прибежала к нам одновременно за чем-нибудь сердечным и за некоторое время назад искоренёнными из её жизни сигаретами. И потому ещё, что не могла оставаться одна. Что вполне естественно и по-человечески понятно. Мы стали звонить вместе. Ни полиция, ни госпитали, ни другие организации, имеющие дело с экстраординарными событиями в человеческой жизни, никакой реакции на имя-фамилию, к счастью, не проявляли.
«Ну, чего особенно волноваться… Дело молодое, мало ли что…» — произносил я слова утешения, прекрасно осознавая их дежурную нелепость. Вот этого «мало ли что» у Джимми быть не могло. Если предположить невероятное: затмение на него нашло в образе совершенно полураздетой и готовой к употреблению его кинокумира Джулии Робертс, и он решил не спать ради этого вторую ночь, то даже из преисподней, он, кровь из носу, позвонил бы и предупредил свою мать.
Не очень хочется описывать события, имевшие место далее, вплоть до трёх пополудни следующего дня. Да, в общем-то, ничего и не происходило. Сын не позвонил домой и не появился на работе. А если что и происходило, то только с матерью.
А в три зазвонил телефон.
— Говорят из полиции. Это мать такого-то? — поинтересовалась трубка.
— Да! Да! Да! — закричала мать, лишившаяся, как мне казалось до этого, голоса
от бесконечных рыданий и телефонных переговоров. Взвыли сирены припаркованных в округе машин, сигнализация которых чутко реагирует на очень громкие звуки. — Что с ним? Он жив?
-Да, жив-здоров, стоит рядом. Ваш сын задержан вчера за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии. Гуд бай!
Мать свалилась, как подкошенная. На диван. Нет, не от потрясения и не в обморок. Свалилась на диван и немедленно заснула. Жизнь продолжается! Сын жив! Это главное! А что касается нетрезвого состояния, то это бред сивой кобылы, недоразумение, путаница, а значит, всё наилучшим образом
выяснится, распутается, и вскорости он заявится домой. Это только через неделю её забрала скорая с гипертоническим кризом. Такая вот, не столь уж редкая, реакция организма на стресс.
Надо сказать, Джимми, заядлого спортсмена, можно было бы, как и любого другого нормального человека, под угрозой пистолета, пулемёта или гранатомёта похитить, ограбить, заставить выйти из собственной машины и уйти по хайвэю в неведомую даль — что угодно, но только не выпить. Даже
бокал пива.
А в это время на другом конце провода…
— Зачем ты сказал матери о нетрезвом состоянии? — спросил Джимми молодого полицейского, — Зачем ты это выдумал? Я тебя что, просил?
Да, именно за это, или точней — по обвинению в этом деянии провёл мой неженатый сосед, подозреваю даже — в тот момент еще девственник (редкость, но бывает), почти двадцать часов в полицейском участке.
Ошибаются те читатели, которые подумали сейчас, что мой рассказ посвящён нравственно-этическим вопросам, экскурсу в мир сексуальных проблем молодых мужчин или рассуждениям на тему «в тихом омуте…»
А дело было так.
Уже смеркалось, когда после пары часов «овертайма» , или, говоря попросту, сверхурочных, Джимми на своей бардовой тойоте возвращался с работы домой через Манхеттен. Остановился на красный свет светофора. Впереди стояла машина, тоже тойота. То ли красного, то ли вишнёвого цвета.
Как в темноте все кошки серые, так, наверное, все тойоты в сумерках бардовые. К чему это я о тойотах, и причём здесь цвет впереди стоящей машины? Оказалось, очень даже причём. Во всяком случае, это «причём» для Джимми и его мамы стало чуть ли не роковым.
Шофер передней машины, то ли красной, то ли вишнёвой, приоткрыл дверцу и окликнул двух девочек в очень ярком и коротком, маячивших у края тротуара. Даже недогадливому читателю вряд ли требуются объяснения и уточнения к ситуации. Несколько слов, несколько секунд — и девочки
направились к машине. Не имею представления, какие именно в этих случаях произносятся слова, но сам наблюдал, какое поразительно малое количество их требуется. Буквально два-три. Думаю, что первое — это числительное, а второе, в ответ, что-нибудь вроде «поехали» или «прыгайте в тачку».
В этот момент по перпендикулярной 5-й авеню на зелёный свет в общем потоке промчалась две полицейские машины, и тут же раздался скрежет тормозов. Вероятно, одна из них или обе, скрывшись за угловым зданием, резко затормозили. Искатель ночных приключений рванул на красный и был
таков. Девочки в недоумении топтались на проезжей части у тротуара. Джимми отрешённо наблюдал за ординарной уличной сценкой, любопытство к которой проявили бы разве что махровые провинциалы. Да и то откуда-нибудь из-под Чернигова или Златоуста, впервые попавшие из своего заводского посёлка в современный город. Понаблюдал и поставил машину на освободившееся у светофора место. В этом момент из-за угла выскочили четверо или пятеро полицейских. Произошла сцена, которую мы чаще всего наблюдаем по пятому каналу общенационального телевидения в передаче под названием «Cops». Раз — пистолеты в упор! Два — наручники! Три — лечь на капот! Четыре — обыск! Пять — в машину!
Любопытно смотреть по телевизору, ощущения же непосредственного участника передать не берусь. Во всяком случае, Джимми ничего мне толком об этом моменте рассказать не смог. Ошалел — одно только все поясняющее слово. Девочек засунули во вторую полицейскую машину, Лешину
припарковали на первом попавшемся свободном и, как оказалось, неположенном месте и покатили в полицейский участок номер 17.
Правда, в процессе блестяще проведённой полицейской операции не очень напуганные девочки, видимо, не впервые попавшие в подобную переделку и не лишённые чувства справедливости, пытались объяснить ревнителям нравственности, что произошло недоразумение, и они зацепили человека,
который вообще не причём. На них не обращали внимания и, когда Лёшу впихивали машину, они уже возмущённо вопили: » Это не он! Это не он, болваны!» Вопить то вопили, но с прежним эффектом.
По прибытии в участок всем задержанным, как это и положено по закону, объявили, что у них есть право на один телефонный звонок. Джимми поразмыслил и решил сейчас не звонить. Дома никого нет, мать ещё, по всей вероятности, не вернулась из госпиталя и сидит у кровати своего вчера
прооперированного отца, а предупреждать соседей или родственников… Чего зря волны поднимать?.. Через полчаса всё выяснится и, возможно, он будет дома раньше матери. И тогда расскажет. Вместе посмеются.
Не позвонил, а потом страшно в этом каялся. Когда понял, что получасом не отделаться, а мать уже дома и наверняка сходит с ума. Молил дежурного полицейского: «Дайте позвонить матери! Я же не использовал своё право!» «Раньше надо было думать», — равнодушно отвечал полицейский. «У меня мать
больной человек! Она не перенесёт! Она не знает где я! — просил другого. — Отсижу потом сколько угодно, не зная, за что и за кого, но только дайте позвонить!» В ответ те бесстрастно жевали свои гамбургеры, запивали кока-колой и стучали точно так же, как их коллеги в губернских ВЧК
девятнадцатого, одним пальцем по рычагам раздолбанных пишущих машинок. (Для меня тоже стало откровением, что в американских полицейских участках конца второго тысячелетия, в период зарождения, а возможно, в разгаре, компьютерной эры, именно таким образом производятся на свет божий судьбоносные документы).
И только на следующий день, уже в помещении суда, молодой полицейский сжалился и набрал телефонный номер.
Что касается полицейского участка, вернее, помещения, где находились задержанные, то было у Джимми впечатление, что попал он на помойку и просидел там, в мусорном ящике, всю ночь. Нет, не просидел, а простоял, поскольку всю ночь не мог заставить себя присесть на вонючий облёванный
топчан. Помню, когда в начале девяностых нью-йоркским бомжам дозволялось обитать в метро и осуществлять там, в тепле и уюте, значительную часть своего быта, часто можно было наблюдать такую жанровую картинку: на одной, пустой половине вагона возлежит на сиденье колоритный человек в
окружении живописного тряпья, а вторую занимают спрессованные в плотную толпу пассажиры. Поскольку вокруг человека стоит такая немыслимая вонь, что находиться рядом с ним ближе десяти метров — значит добровольно повторить судьбу жертв газовых камер. А что было в той плотно забитой
газовой камере, где провёл Джимми свою знаменательную ночь, можно представить, если учесть, что подобная публика составляла абсолютное большинство её обитателей. Посему не только сесть, но и ногу переставить было опасно, чтоб не вляпаться в какую-нибудь мерзость.
Но смрад, грязь и ощущение брезгливости было мелочью по сравнению с другим: недоумением, обидой, чувством униженности и бессилия. Для человека с обострённым чувством достоинства страшна не боль, не физические неудобства и даже не душевные терзания по поводу, предположим,
неразделённой любви. Страшней всего унижение. Джимми считает, что ему в некотором смысле повезло: рядом оказался человек, очень необычно выглядевший на имеющемся фоне: при смокинге и бабочке. Это был оперный тенор. Он, к вящему удовольствию всех окружающих, как задержанных, так и
их стражей, много пел, разрабатывая голосовые связки и повторяя арии, поскольку завтра вечером ему предстоял спектакль в Карнеги-холле. Замели его за то, что, выйдя на улицу после генеральной репетиции, он, присев на лавочку, выпил пиво из обнажённой бутылки, не прикрыв её, как подобает,
стыдливым бумажным пакетиком, что есть прямое попрание какого-то там пункта общеизвестного закона штата Нью-Йорк. Отношение к происходящему у него было весьма философское и даже в некотором роде ироническое. Это Джимми как-то морально поддержало, и стоя в уголке, они, в перерывах между руладами, обсудили массу всяческих интересных вещей, что дало возможность
Джимми без особых моральных потерь пережить ту бесконечную бредовую ночь.
Утром их всех, больше тридцати человек, приковали наручниками к одной длиннющей цепи, вывели на улицу и повели к машине типа пресловутого российского «чёрного ворона», только белой, для путешествия в суд.
Представляю это зрелище: кавалькада, звеня цепью, движется по утренней манхэттенской улице, наподобие шествия каторжников по Владимирскому тракту…
Их запрессовали в автомобильную будку, после чего Джимми его ночная камера на протяжении всего получасового, показавшегося полувековым, пути ностальгически представлялась как бы океанской бухтой, продуваемой свежим прозрачным бризом. Потому что если в камере он мог хотя бы приткнуться в уголке у прутьев, то в неимоверно душной будке они все сидели вплотную,
почти в обнимку, кожа к коже — тенора и программисты, сутенёры и бомжи, поливая друг друга общим потом. Вы можете без помощи рук объяснить, что такое винтовая лестница или морская рябь? Ну-ка, попробуйте. Таким способом, плюс выпученные глаза и мычание, обычно разговорчивый Джимми
рассказывал мне о поездке в «белом вороне».
А сопровождающие полицейские особенно не торопились. Минут на десять они остановились у какой-то забегаловки попить кофе. Потом тормознули на перекрёстке и несколько минут трепались с коллегами из другой машины. Представляете, с какой скоростью прошли бы эти минуты для Лёши, проведи он их, скажем, с любимой девушкой? И сколько они тянулись теперь? Приблизительно в таком духе ответил Эйнштейн на просьбу популярно изложить суть его теории относительности.
В суде расположенном в здании на 54-й стрит, куда их ввели на той же цепи, что-то оказалось не так, и их повезли обратно, правда, уже в другой участок, дожидаться, пока в суде всё будет «так». Участок был под другим номером, а всё остальное в нём было такое же, как и в 17-м. Только ехать
оттуда в суд пришлось несколько дольше, а значит и все путевые удовольствия были продолжительней.
Может, в этом и проявляется некая чёрствость, не знаю, но в данном случае мне совсем не хочется ахать, охать и всхлипывать над физическими и моральными страданиями молодого сильного человека с крепкими нервами, с отличным английским, родившимся здесь, в этой стране и в этом городе. В
конце концов, очень многим в возрасте посолидней Джимминого, без его преимуществ, а наоборот — со всевозможными, уже нажитыми болячками и хилостями, приходилось бывать в подобных, а то и похлеще переделках. Так что переживёт. То есть — уже пережил. Положил в копилку своего жизненного
опыта монетку представления о том, что всё в подлунном мире относительно — демократии, свободы и права человека. Не только минуты с любимой девушкой.
В суде их по одному отсоединяли от цепи и доставляли в зал судебных заседаний, где прикрепляли до начала слушания дела наручниками к стулу. Скамьёй стул не назовёшь, давайте будем величать его «стулом подсудимых». Остальные, сидя в коридоре на цепи, ждали своей очереди. Дождался и Джимми. Когда его ввели в зал, зачитывали приговор тенору. Дали тому один день отработки на общественных работах и сорок долларов штрафа. Здесь судили не за преступления, а за нарушения общественного порядка, коими считаются, кроме всего прочего, также публичное распитие ничем не прикрытых бутылок, содержащих любой, даже минимальный поцент алкоголя, проституция и ею пользование. Тенор подмигнул Джимми, поднял руку в прощальном жесте и направился к выходу. У дверей он снял свой трёхсотдолларовый смокинг, бросил его в урну и, громко распевая, направился домой отмываться, дезинфицироваться и готовиться к вечернему спектаклю.
С Джимминым делом разделались не дольше, чем за три минуты. Часом ранее государственный адвокат, которого прикрепляют в подобной ситуации к каждому преступнику, нарушителю или непонятно по какой причине попавшему в полицейскую сеть бедолаге, услышав от притороченного к цепи Джимми его историю, куда-то позвонил и распорядился, чтоб в суд доставили вчерашних девочек. И пока Джимми поудобней устраивался на стуле подсудимых, массажируя свои опухшие от наручников запястья, девочки уже тараторили, рассказывая судье, что к чему, как и почему вчера в восемь на
перекрёстке… После чего, услышав «не виновен», он встал и поехал выкупать с полицейской стоянки свою машину. И двести пятьдесят уплаченных долларов ему показались теперь мелочью, о которой не стоит говорить, жаловаться, отсуживать, дёргаться… Вроде тенорского фрака. И ни «извините за
недоразумение», ни дежурные «sorry» ему и на фиг не нужно было. А их никто и не произносил. Зачем? Скажи спасибо, парень, что легко отделался…
Вот тут и начинается — с одной стороны, с другой стороны… Когда выворачивают руки и шмякают на капот автомобиля или на асфальт воришек, насильников, грабителей, продавцов крэка, всевозможных шаромыг, забулдыг и всех прочих не вызывающих в нас симпатии личностей, — кажется ли это нам жестоким?
Нет, не кажется. И правильно, что не кажется. Мы и так часто возмущаемся: и чего это с ними здесь цацкаются? Волнует ли нас, в каких условиях они проводят время в полицейских участках, ресторанная ли там чистота унитазов и в какой степени прозрачность воздуха соответствует санитарным нормам? Волнует ли толщина цепи на которой их привозят в суд? И насколько размер наручников соответствует толщине их запястий? Нет, не волнует. И правильно. Вам бы всем да Бутырка, думаем при этом. Узнали бы, как с вами надлежит обращаться! Произошла ли ошибка, и справедливо ли заткнули в эту клоаку человека должен решить суд. А его ещё нужно дождаться. Что ж, может быть, завести такую специальную службу при каждом полицейском участке, состоящую из врачей, психологов и диетологов? Они бы определяли, кому, исходя из его здоровья, социального статуса, привычек, уровня изнеженности
и самолюбия, какие условия предоставить. Ну и — отдельные помещения при участках с набором множества этих условий… Всякую шваль — туда, где они и сейчас. Тонкие натуры — оперных певцов, программистов с журналистами, любителей музыки и живописи — в отдельные номера с кондиционерами или хотя бы вентиляторами. И не на цепи их везти в суд, а на шёлковом шнурке, группами по коэффициенту чистоплотности и психологической совместимости.
Прошло полгода… Мама Джимми никак не может успокоится… «Ах, — говорит она — какой стресс был для мальчика! Сколько он, бедный пережил! До сих пор оправится не может!» Да? Не может?Я вот — не нахожу. Джимми, конечно, изменился — возмужал, занялся каким-то заковыристым видом восточной борьбы. Как-то я его, увидел с девушкой. Он ее приводил домой, пока мама проводила праздничный уикэнд в Канаде с Виктором Васильевичем, бывшим сотрудником МВД из Казани. Нет, не с очередным бойфрендом, а настоящим женихом. Девушка, которую привел Джимми была довольно смазливая, но видом очень уж смахивала на… Может быть, она одна из тех, кто его тогда из цепких рук власти самоотверженно выковыривал? А с отставным полковником советской милиции, у них отличные отношения. Возможно, тот иногда рассказывает будущему пасынку занятные истории из жизни Казанского КПЗ.