ЭТОТ ДУРАЦКИЙ БУКЕТ ГВОЗДИК

Гриша Мухоротов сидел на кровати в спальне своего лонг-айлендского дома в глубокой задумчивости. Как стянул одну штанину джинсов и один носок, так и застыл, предавшись горестным раздумьям…
Рядом, на соседней кровати, посапывала жена, давно уже спала в своей комнате в обнимку с метровой куклой восьмилетняя дочь. В доме было тихо и темно, только едва слышно урчала водопроводная труба да равнодушно мерцали мертвенно-синим цветом электронные часы на мраморном туалетном столике. А над Лонг-Айлендом нависла мрачная туча, и за окнами было непроницаемо и тревожно.
«Ух, как грохнет сейчас!» — вздрогнув от порыва сильного ветра, ударившего в шиферную облицовку второго этажа, подумал Гриша и в ожидании оглушительного грохота, каким обычно сопровождаются здешние грозы, втянул голову в плечи. Однако ветер стих, снова наступила гнетущая тишина, и Гриша, вздохнув, снял второй носок.
Эта жутковатая субботняя ночь была вполне подходящим завершением всей, можно сказать, несуразной недели. Такого паршивого настроения у Гриши не было уже давно, пожалуй, никогда еще за десять лет его жизни в Америке.
В общем-то, ничего страшного или из ряда вон выходящего не произошло. Так, всё по мелочам. Кому не знакомо: тут не получилось, там сорвалось, что-то выскочило не к месту и не вовремя… Вроде никто не умер, ничего не сгорело, жить можно. Но жить день-другой тошно…
Нечто подобное происходило с Гришей Мухоротовым сегодня. Ну, во-первых вчера угнали новенькую «Хонду», не прошедшую и пяти тысяч миль, мирно ожидавшую хозяина у супермаркета, пока тот делал кое-какие покупки. Гриша чуть не потерял сознание, когда вышел на улицу с полными пластиковыми пакетами в руках и не увидел свою белую юную красавицу на том месте, где оставил её каких-нибудь пятнадцать минут назад.
Ну вот, уже и сюда добрались! А ведь такой благополучный район и такие вокруг приятные, в основном светлые, в смысле оттенков, лица.
Ну ладно, обидно, больно, но не смертельно — для этого и придумали страхование. Что машина? Железка, не более. Дальше… Какую-то
трубу прорвало — подвал заливает. С утра надо будет вызвать ремонтников. От силы на час-полтора работы, а сдерут не меньше пяти сотен, это уж, как пить дать. Вдобавок телевизор сдох. Вот вам и хвалёный на все лады «Панасоник» — и пяти лет не продержался. Может, там какая нибудь проволочка оторвалась, но сотню, Гриша, готовь…
Да что там работа, машина, труба, телевизор!.. Разве в них дело? Мелочи в масштабе жизни. Завтра-послезавтра заменит, купит, отремонтирует — забудет. А вот что сама его жизнь? Как он, Гриша Мухоротов, жил все эти десять лет? Кто он и что он сейчас, в текущий, так сказать, момент?
Считается — менеджер фирмы. Ты ж понимаешь: ме-нед-жер! А вся фирма-то — склад подержанной аппаратуры, пять рыл под командой. Как глянешь на эту публику — цветного телевизора не надо. Очень интеллектуальная работа: оттуда возьми туда отнеси, здесь положи… Разгрузи-распакуй, погрузи-упакуй…
А с кем приходится общаться? Кто друзья-приятели? Один держит бензоколонку, у другого — ликёрно-водочный бизнес, третий на такси крутится. Нет, ничего против них Гриша не имеет — ребята ничего, но уровень, уровень… В смысле культурного содержания… Посидели-поели, выпили-потрепались: куда-сколько выгодней вложить, как идут бензино-водочные и пассажиро-складские дела, где-что подешевле взять и подороже сбагрить, и в том же духе, каждый уикэнд по кругу.
Ну, съездил за эти годы в Европу, на Гавайи, мотнулся в Канаду. Охи-вздохи: ах — Ниагара!.. ах — тишь да гладь в Монреале!.. ах — Лувр!.. ах — коралловые рифы!.. Да когда Гриша с рюкзаком за спиной в компании институтских ребят и девчонок шёл вдоль обрывистого берега Оки, или когда они в сосновой рощице у заросшей камышом протоки возле какой-то деревушки под названием Белуха разбивали палатки — в тысячу раз интересней было и веселей!
Ах, какой был парень, Гриша Мухоротов тогда, хоть пятнадцать, хоть десять лет назад! Кто на ихнем факультете, да и во всём институте, не знал его и не восхищался им? Общительный, остроумный, энергия так и била, как вода из пожарного брансбойта. Заводила всех мероприятий, розыгрышей и всяческих улетов и отпадов, как говорит теперь тамошняя молодежь… А при вручении диплома на торжественном собрании выпускников декан, а он был дядька битый, каждого насквозь видел, так и сказал: «Инженер из вас, Григорий, никакой, нуль, но без сомненья, вас ждёт блестящее будущее пропагандиста и организатора».
А что девчонки по нему с ума сходили, так и говорить нечего. И перво-наперво — Галя Полуянова. Ах, Галя, Галочка, Галчонок… До сих пор в грустные минуты воспоминаний не отпускает Гришу томительное ощущение, которое он испытывал от взгляда её громадных серых с печатью вечной преданностью глаз. Была она вся какая-то тихая, покорно-улыбчивая, будто созданная Всевышним специально для мирной и сладкой семейной жизни. Этакий символ доброй и безропотной хранительницы домашнего очага.
Как ясно, как отчетливо помнит Гриша тот сентябрьский вечер, безветренный и тёплый!.. В семь тридцать Галочка ждала его у станции метро «Маяковская».
А он в семь двадцать пять ехал в вагоне метро с букетом красных гвоздик в руке и мучительно решал труднейшую и главнейшую в своей жизни задачу: выйти на «Маяковской» или проехать дальше.
Он не вышел на «Маяковской» и через полчаса вручил букет гвоздик Жанниной маме. Жанна была, конечно, не красотка. Жанна была крупновата и громогласна, но у её папы в Америке образовался родственник, и они потихонечку собирались.
Тоненькая, горестно маячившая на углу улицы Горького и Садового кольца Галина фигурка стояла перед Гришиными глазами, когда он выдавливал из себя, переминаясь с ноги на ногу перед бледными вытянувшимися во фрунт Жанниными родителями: «Прошу руки вашей дочери… Мы с Жанной решили… Любим… Обещаю вам, что всегда…» За Жанной приударял Гришин приятель Серёга Нефёдов, но куда было тому тягаться с парнем, от одного случайного взгляда которого Жанна млела ещё с восьмого класса, а может быть, и раньше, если принять во внимание её очень раннее развитие. Физическое, разумеется. А папа с мамой были очень даже не против, поскольку шумно и многолюдно отметив двадцатипятилетие единственной дочери, напрочь забыли про всякие этнические противоречия и прочую ерунду.
Жаннино мление прошло через месяц; у неё оказался под стать комплекции характер сташины-сверхсрочника, и Гриша в течении десяти лет при каждом удобном и неудобном случае выслушивал один и тот же навязчивый мотив с лёгкими вариациями на тему своей личности. О себе он узнал всё: и какой он размазня, и что жена не знала с ним ни одного не то что счастливого, а просто полноценного дня, не говоря уже о ночи. Что он лентяй и захребетник: она тянет весь домашний воз, ломает голову над каждой мелочью, сама выкручивается из всех проблем, а он прохлаждается на работе за какие-то несчастные сорок тысяч в год и строит глазки своим немытым пуэрториканкам. Что не будь её, Жанны, он сейчас бы гнил в своём Союзе, или, чёрт его знает, как там теперь называется то, что от него осталось, и торчал бы в очередях за дешевыми консервами в единственных протёртых штанах.
Со временем Гриша перестал огрызаться и сник.
О, если бы вернуться в тот вечер, когда тихоголосая, нежная и преданная Галочка Полуянова так и не дождалась его на углу Горького и Садового…
На ней женился Серёга Нефедов, и Мухоротовы, уже пожив Америке почти полгода, получили от них открытку, в которой выражалось желание увидеть на свадьбе старых друзей — Гришу и Жанну. Более идиотское желание сочинить было трудно. Впрочем, формальность есть формальность.
Пару недель назад Серёжкина фамилия мелькнула в выходящей в Нью-Йорке русскоязычной газете. Он теперь председатель то ли секции, то ли фракции какой-то партии. Писали, что он выступал на сборище на Манежной площади, подрался с милицией и отсидел в кутузке часа полтора.
Да, что ни говори — трудные у них там нынче времена. Но что, в конце концов, самое главное в этой нашей единственной жизни? Жратва и тряпки? Собственный дом и машина класса «люкс»? Гавайи и Париж? Десять лет нужно повертеться в Америке, чтоб понять, как понимал это теперь Гриша: нет, не это самое главное!
Ну, к примеру, кто был Серёга Нефёдов перед Гришей? Так, заурядный, в общем-то, парнишка. Вечно заглядывал Грише в рот и повторял его хохмы. Да останься Гриша, он с его организаторскими способностями сейчас был бы там не председателем секции или фракции, а наверняка — всей партии. Какой? Да какая разница?! Любой! Выступления по телевидению, интервью в газетах, митинги… И он, Григорий Мухоротов, воодушевлённый и даже неистовый, с красиво растрёпанными волосами, в распахнутой кожаной куртке, на той неделе купленной на распродаже в «Лимонти», на трибуне, нет, лучше на броневике или как это теперь? Ага — на бронетранспортёре над бурлящей площадью!..
Причём здесь «Лимонти»? Откуда там «Лимонти»? И какие растрёпанные волосы, если уже почти лысина?
Ну ладно… И он, бесстрашный и непримиримый, саркастический и слегка охрипший, а перед ним двадцать тысяч скандирующих людей: «Му-хо-ро-тов!!!»
Почему двадцать, а не двести? Да, двести тысяч и даже полмиллиона! А рядом истинные друзья, соратники, единомышленники.
О, это сладкое слово «борьба»! Против… Какая разница против чего? Просто — «борьба». О, настоящая жизнь! Пусть голодная и холодная, но бурная и захватывающе интересная! Перелом эпохи, исторический катаклизм, революция, можно сказать. Время для таких людей, как он, — Гриша Мухоротов. Шанс, который даётся раз в сто лет. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые».
О, если бы вернуться в тот тёплый сентябрьский вечер! О, если бы выйти из метро на станции «Маяковская»! О, если бы отдать тот растреклятый букет гвоздик Галочке Полуяновой! О, если бы!..
И Гриша застонал от внезапно нахлынувшего на него и сжавшего горло чувства острой тоски и невыразимой жалости к себе…
За окном ярко вспыхнула молния, оглушительно грохнул гром!..
И…
* * *
Гриша Мухоротов сидел в спальне своей московской квартиры в глубокой задумчивости. Как стянул с ноги одну штанину слегка потёртых
брюк, так и остался сидеть, предавшись горестным раздумьям.
Рядом тихо, как мышка, дышала жена, давно уже спал в своей комнате в обнимку с плешивым плюшевым мишкой восьмилетний сын.
А над Тёплым Станом нависла громадная мрачная туча, и за окнами было непроницаемо и тревожно.
«Ух, как грохнет сейчас»,- равнодушно подумал Гриша и, вздохнув, снял второй носок.
Настроение у него было — хуже некуда, хоть вешайся. Господи, ну что за жизнь у него, Гриши Мухоротова? Ну за какие грехи он должен так жить?
Страна развалилась, вокруг разброд и апатия. Почему он, со своими незаурядными способностями, должен проводить свою единственную жизнь в этой серости и жлобстве?! Неделю назад, вот, в милицию забрали и часа полтора держали в каком-то вонючем подвале. И милиционер, когда в машину запихивал, очень больно палкой по затылку стукнул. До сих пор чувствуется. Но главное — обидно.
Нет, если хорошо подумать, правильно сделал милиционер, что стукнул. Так тебе и надо, олух! Мечтал о такой жизни? О свободе, демократии, политической деятельности? Получай! Кушай, сколько влезет — всё равно больше нечего.
То же мне деятельность, да ещё политическая! Курам на смех… Секция: шесть придурков сидят по ночам, горло дерут, обсуждают всякую галиматью, потом печатают её на раздолбанной машинке и на забор вешают.
А кто читает? Кому это нужно? Все рыщут, где бы дешёвой жратвой разжиться, а на партии и обклеенные заборы им начхать. И говорить не дают, как вон на той неделе на Манежной. Кричат: «Слезь с трибуны, дурак, дай следующему место. Все сказать хотят!»
А на работе восемь часов отсиди. За три бутылки и десять кило мяса в месяц. Да если б еще давали вовремя… Трусы купить не на что. Вот — последние целые носки… Жуть!
А кто виноват? Карл Маркс с Лениным? Горбачёв с Ельциным? А может быть, политики, олигархи и бандиты? Нет — сам виноват! Леший его дёрнул в тот сентябрьский вечер выйти из метро на станции «Маяковская» и на углу Тверской и Садового кольца и всучить тот дурацкий букет гвоздик Гале Полуяновой: будь мол, моей женой навсегда. Ну что стоило проехать одной станцией дальше, потом перейти на кольцевую, выйти на «Павелецкой» и зайти к Жанне? Ведь она ждала его для окончательного разговора в тот чёртов вечер. И ведь всего три слова сказать Доре Михайловне и Льву Семёновичу: «Прошу руки вашей дочери…» А дальше уже — всё само собой. Ну, пусть не три, а четыре, язык бы не отвалился.
А Галя постоялая, постояла бы на углу Тверской и Садового и домой бы пошла. Ничего, в девках не засиделась бы. Вон как по ней Серёжка Нефёдов страдал. За него бы и вышла. Так нет же — чувство: ах, Галя, Галочка, Галчонок!.. Где теперь оно, это чувство? Может, в холодильнике лежит вместо курицы?
И вообще, не жена у Гриши, а размазня какая-то. Разве можно быть такой в наше страшное время? Погибнешь. Шагу без Гриши не может ступить. Всё он один — достаёт, пробивает выкручивается… Хоть бы раз огрызнулась, когда он, бывало, гаркнет на неё. Только слёзы — кап-кап…
Ну есть же на свете боевые бабы! Как Жанка, например. На ней женился Серёга Нефёдов — и укатил в Америку. А кто он был по сравнению с Гришей? Так себе — середнячок. Заглядывал Грише в рот и повторял его хохмы. А теперь у него двухэтажный особняк в шикарном пригороде Нью-Йорка, японская машина, работает менеджером, в солидной фирме, имеет счёт и еще какой-то «моргидж» в банке. Мало того — полмира объездил: Гавайи, Канада, Париж… Мечта! И общается не с этими зачуханными трепачами, а с настоящими культурными американцами, может быть, даже с миллионерами. Шопинг, паркинг, трафик, гарбидж — от одних только этих слов голова кружится…
А ведь на его месте запросто мог быть он, Гриша Мухоротов, — Жанка от одного его взгляда таяла — и жить этой роскошной, да нет, просто нормальной цивилизованной жизнью в лучшей и богатейшей стране мира, а не мучиться здесь в нищете и безысходности. И ведь всего-то делов было — не выходить на «Маяковской», а доехать до «Белорусской» и перейти на кольцевую…
О, если бы вернуть тот сентябрьский вечер! О, если бы снова оказаться в вагоне метро!.. О, если бы!..
И Гриша застонал от внезапно нахлынувшего на него и сжавшего горло чувства острой тоски и невыразимой жалости к себе.
За окном ярко сверкнула молния и оглушительно грохнул гром…