Когда сидишь на бетонной плите недостроенного балкона, с ночью в горсти, осыпаешь её дымом костерка, оставляя искорки пепла звёздами в безумной высоте туч, понимаешь вдруг, что такое счастье. Понимаешь, раз и навсегда, что это такое, чего все ищут, ищут и не могут найти.
Когда чувствуешь кожей век, как в замёрзшем за ночь воздухе зимнего утра дыхание разлетается махровым облаком ледяных осколков. Когда видишь в грязном тротуарном льде, исшарканном истерично спешащими подошвами, исцарапанном донельзя, видишь в нём фантасмагорические извивы последних дождей осени, оставшихся зимовать. Когда знаешь, как перешёптываются пальцы влюблённых во сне, как их волосы ловят ароматы друг друга и стараются сохранить… Счастье — оно там, где никто не скользнет даже случайным взглядом. Перед самым носом. Под самым шагом. Всегда рядом и всегда бесконечно далеко, всегда с тобой и всегда неизвестно где. Просто потому, что чаще всего слишком занят, чтобы бродить просто так. Чтобы смотреть – видеть, слушать – слышать, банально. И чтобы жить. Полчаса однажды бесцельно жить.
Мало кто настолько безумен, чтобы узнавать по росчерку света на радужке глаза мечты случайного встречного и быть абсолютно правым. Мало кто умеет разглядеть на бетонной дорожке следы ветра в расплавленном луче озолоченной ртути заката, когда тот пробежит вслед за дворником по своим делам. Мало кто настолько же жалок и юродив, чтобы быть по-настоящему счастливым и не бояться признаться себе, что болен. Счастьем — раз и навсегда. Может, потому и мало кто счастлив.
В старом прохудившемся пальто, в разбитых армейских ботинках, убогий бродяга с непроходящей щетиной до самых ключиц, вечно голодный и никогда не выспавшийся, слегка чистый и донельзя уличный, я, все же, может быть, счастливее всех в этом мире.
Каждое утро выбираясь из развалин на окраине маленького провинциального городка в маленькой уставшей стране, я прохожу коридорами отданных под снос домов, через комнаты, в одной из которых доведется ежиться ночью или в которых уже переночёвывал. Такие коробки дряхлого кирпича, выстаивают свои последние годы: быстрее, чем до них доберётся чугун строителей, время успеет сыграть в своё всемогущество.
Окраинные улочки, где красиво… Врастающие в грядки усадебки в утреннем тумане сонно продирают глаза окон, засвеченные жёлтыми электрическими лампочками, помятые псы угрюмо морщатся на холодный воздух, редкой стылой жестью перекликаются вёдра во дворах. Иду по едва заасфальтированной дороге в коричнево-серых пятнах выбоин, и мелкие камни глухо хрустят под подошвами, вминая крупный сырой песок в дырявое полотно. Туман оборачивается водой на ботинках, и густой, он сползает крупными каплями по крыльям носа, пробирается изгибом челюсти. А разорванные по швам, ботинки блестят, будто начищены, и за миг до горизонта ждёт своего часа раскалённая добела капля света, чтобы мгновением позже лезвие первого луча сверкнуть в поднятый от дороги взгляд, рассекая на осколки и заставляя зажмуриться против воли. Чтобы потом расцвести гранью счастья в распахнутых, до слёзной боли впившихся в небо перед собой глазах, и превратиться в восходящую неспешно и великолепно над кромкой век жизнь нового дня..
