По ту сторону совести

У Игоря честные глаза. Лучистые, смеющиеся. Глаза человека непогрешимого и бесконечно доброго. Он друг детства моего мужа, я решила, что и мой. А дружба эта все такая же чистая, как в детстве, все честны друг с другом. Нет ни зависти, ни недоверия, ни обмана. Била меня жизнь, била, да так ничему и не научила. К стыду своему или к несчастью, я так и не смогла стать осторожной, недоверчивой. Наивность это или глупость, только заложено это свойство в самой природе моей, и побороть его никак не удается.
Но если бы только природа, еще и время, в котором мне посчастливилось взрослеть штамповало таких идиотов, как я, в неограниченном количестве. А чтобы нам всегда было, где применить свое усердие, рядом с нами взрослели и формировались прагматичные, расчетливые стяжатели. Трудно сказать, кого больше наштамповала наша славная эпоха развитого социализма: подлецов или порядочных людей; умных или идиотов, кто-нибудь считал? Так или иначе, я не принадлежу ни к умным, ни к расчетливым. Стало быть — ближе всех и родней мне статус идиотки.
Жена Игоря предложила поработать в его бригаде маляром. Ему всегда почему-то не везло с рабочими. Мне работа нужна, ему непьющий маляр, замечательно.
Обычно, начиная любое дело, я увлекаюсь им до самозабвения. Не ощущаю времени, могу не спать, не есть. А, главное, углубляюсь туда, куда не обязательно, чем изрядно раздражаю начальство или расширяю поле деятельности настолько, что забираю чьи-нибудь обязанности, к несказанной радости коллег. Бурно переживаю результат, изматываюсь и душевно и физически. Затем, по прошествии времени начинаю понимать, что этим пользуются все подряд, навешивая на меня, что можно и нельзя. При этом относятся снисходительно, как к существу низшего порядка. Все правильно. Так всегда было, есть и, наверное, останется.
Всякий раз, дойдя до критической точки усталости или прозрев от очередной насмешки, я даю себе слово стать другим человеком, но все повторяется сначала.
Чувство какой-то гипертрофированной ответственности никогда не позволяло мне ограничиться выполнением своих прямых обязанностей. Все, без чего до меня прекрасно обходились, казалось необходимым. Я много ездила по свету и везде обрастала клубком каких-то поручений и обязанностей. Муж смеялся: «Ну, все. Взялась опять. Спасайся, кто может!»
Казалось, что у Игоря на работе такой возможности нет. Простой маляр. Затирай дырки в стенах, да крась окна. Но я и здесь нашла себе применение!
Усвоив разницу между «Евроремонтом» и ремонтом вообще – я взялась за дело с усердием, ощущая себя, по меньшей мере, реставратором, вылизывая и шлифуя все щелочки. Ни в какие сроки я, естественно, не укладывалась, чем порядочно раздражала моего шефа, который, используя евроматериалы для ремонта, вовсе не собирался добиваться еврокачества. Нужно было заработать побольше и побыстрей ухватить следующий заказ. Игорь был постоянно овеян тайной, выполняя одновременно несколько заказов, бегая с одного на другой, тайком от самих заказчиков.
Напарник мой Шурка, замечательный парень, студент-философ, с которым мы сразу нашли общий язык, боялся шефа, как школьник. Прежде, чем о чем-то спросить его, советовался со мной. Оба мы старались держаться от начальства подальше, тем более, что Игорь установил жесткую дистанцию в отношениях с подчиненными.
Однажды Шурка, выравнивая угол комнаты под потолком, выронил топорик, который при падении украсил линолеум живописной треугольной дырочкой. Топорик падал еще не раз, но заметили мы это только после того, как все убрали и вымыли пол. Линолеум был новый, и замена его в планы хозяев не входила.
Мы с Шуркой расстроились. Не сказать Игорю нельзя, сдавать работу будет он. Решили, что я скажу, т.к. мы все-таки дружим, мне удобнее, да и Шурку жалко. Весь испереживался, что вычтет с него теперь Игорь за этот пол или вообще уволит, а ему работа нужна.
Улучив момент, когда хозяйка отошла, я подзываю Игоря и с видом заговорщика показываю на дырки в полу. Шурка моментально исчез, предоставив мне объяснять ситуацию.
— Игорь, у нас тут неприятность, топорик упал.
Он посмотрел на меня , будто ударил насмешкой и я, как гвоздь ушла в пол вся, по самую маковку, и с обжигающей презрением улыбкой переспросил:
— У кого топорик упал?
Я так растерялась. И все еще ощущая себя вбитым гвоздем, откуда-то из-под пола растерянно пробормотала:
— У нас…
— У кого, у вас? Конкретно? — продолжал вколачивать меня в пол Игорь.
— А какая разница? Делать-то теперь что?
Шурка вернулся и копошился с инструментом. Мы же с Игорем смотрели друг на друга. И хотя он улыбался, я ощущала себя кроликом перед удавом, и мучалась, не понимая, что происходит. Откуда в нем столько презрения и неприязни ко мне, за что? Почему мне так нестерпимо обидно? Было ощущение, что мы стоим по разные стороны совести. То,что не позволило мне остаться в стороне, дало ему возможность позабавиться моим унижением.
До конца дня доработали втроем, молча. В присутствии шефа мы с Шуркой никогда не разговаривали. Взгляд Игоря все время стоял передо мной, и все оставшееся время я кипела в обиде, не понимая, что за этим взглядом? Игорь вдруг спросил:
— Что молчишь? Я тебя чем-то обидел?
— Да нет, — предательски соврала моя природная глупость. Почему он так спросил? Только что произошло что-то непоправимое, и все изменилось, померкло как-то.
Ни с того, ни с сего, Игорь первый раз за все время пошел с нами до остановки автобуса. Шурка уехал первый. Нам пришлось подождать. Автобус тащился еле-еле. За окном моросило. В его неловком молчании сквозило сожаление. Меня тяготило его присутствие. Хотелось, чтобы он скорей вышел.
И только когда он вышел, меня вдруг прострелило! Догадка вспыхнула внезапно. Слезы даже не полились, а просто хлынули из меня водопадом. Почему я не поняла сразу, разве можно быть такой тупой? Шурка и тот понял, поэтому как-то виновато мне махнул рукой, когда садился в автобус. Меня не раз в жизни принимали за ненормальную, эксплуатировали нещадно, но шестеркой посчитали впервые! Не зная наших дружеских с Шуркой отношений, Игорь решил, что я улучила момент, чтобы «настучать» на него. Но почему мне так много понадобилось времени, чтобы это понять?! Возможно, и усердие мое в работе воспринималось Игорем, как угодничество.
На другой день мы работали с Шуркой одни, но на эту тему не говорили. Я боялась разреветься. А Шурка просто деликатно не напоминал. Игоря я не видела несколько дней. После этого заказа уволилась, не объясняя причины. То, что произошло тогда, чему я искала и не находила объяснений — это должно быть рухнула наша дружба. Возможно, он понял, что ошибся. Человек имеет право на ошибку, друг – нет. Очевидно, мы и не были друзьями, а мне это только показалось.