Рассказы

Из Милана с любовью

Рассказ

Сладко потянувшись и не менее сладко зевнув, студентка из России по имени Камилла встала с кровати и, все еще в легкой дреме, спотыкаясь, поплелась к окну. Открыв жалюзи и мгновенно сожмурив глаза от игривых лучей парижского мартовского солнца, девушка простояла в таком положении несколько минут, подзаряжаясь на день энергией весны.
Разомкнуть веки вновь ее заставил сочный звук за окном, звук удара по мячу. Это мальчишки из окрестных домов начинали потихоньку подтягиваться к площадке, дабы размяться и с утречка погонять в футбол. При виде пятнистой сферы мяча камиллины зрачки заметно расширились, выдавая ее неподдельный интерес к происходящему.
Сказать, что Камилла любила футбол, было бы так же поверхностно и нелепо, как если бы какой-то незадачливый критик написал, что А.С.Пушкин любил-де поэзию. Поди-ка с этим поспорь, а ведь ограниченнее мысли и не сыщешь…
С самого раннего детства девочка отличалась нетипичным для своего возраста характером. Уже десяти месяцев от роду она так откровенно-презрительно сморщилась при виде первой подаренной в жизни куколки, что озадаченные родители решили никогда больше не предлагать ей такого презента. Более того, оказавшись вскоре в компании с мальчиками чуть постарше ее, Камилла самозабвенно увлеклась игрой в машинки, так что удивленные пуще прежнего мать с отцом насилу оттащили дочку от этого занятия.
На следующее утро девчушка настолько отчаянно жестикулировала в попытке выразить бессвязно лепетавшим языком суть своих пожеланий, что сумела-таки достучаться до чутких родительских сердец. Через несколько дней новехонький самосвал в половину камиллиного роста на долгие месяцы стал ее любимой забавой и потехой.
«Пусть так», — подумали в семье, разумно решив принять как данность специфическое направление развития девочки, но в то же время этот процесс непременно контролировать. Не можешь решить проблему – начни ею руководить.
Вообще, Камилле очень повезло с родственниками, и при этом нельзя сказать, чтобы она была ими избалована. Оставив в стороне поддавливание на воспитательный процесс в раннем возрасте, они попытались было внести существенный корректив, когда Камилла пошла в школу. Девочка без ее ведома была записана в секцию художественной гимнастики, но по пути на первое занятие увидела на уличной коробке гонявших мяч пацанов. Это была любовь с полувзгляда, и до курсов гимнастики Камилла так и не дошла. Футбол всерьез и надолго вошел в жизнь девочки.
Заболевшая игрой Камилла стала завсегдатаем футбольных перипетий у себя во дворе, сперва как любопытствующий наблюдатель, а чуть позже и как их непосредственный участник.
Что и говорить, поначалу всем пацанам было в диковинку играть вместе с девчонкой, да и она сама, казалось, испытывала легкую неловкость. Но ничего, дело у Камиллы пошло быстро, как по накатанной, и авторитет среди друзей по игре был в скором времени завоеван достигнутыми на поле успехами. За пару-тройку месяцев дошло до того, что мальчишки не чурались выбирать Камиллу капитаном команды, а та и не думала отказываться.
Посмотреть на играющую в соккер девчонку стекались люди из соседних дворов, а некоторые из наиболее предприимчивых среди них пытались даже переманить такой талант к себе в команду.
Камилле такие предложения, как выражалась она сама, были «по барабану», и в этом, несомненно, проявлялся ее своеобразный дворовый патриотизм. Да и к чему было что-то менять? Камилла вполне довольствовалась своей ролью как в коллективе, так и на поле, где она занимала неизменную позицию защитника, не давая спуску ни чужим, ни своим. В случае необходимости, она могла сыграть и на любом другом участке поля, и ее нестандартные ходы нередко ставили в тупик растерянных противников.
У девочки, как и подобает, появилось свое особое прозвище. Камиллу, которая ужас как не любила данное при рождении имя, находя его не в пример своей натуре чересчур женственным и отчасти слащавым, стали попросту называть «Кэм».
Один из башковитых по части языков пареньков отважился придумать кричалку с этой сокращенной на английский манер кликухой:

Cam just came and made the game (1).

Такая популярность среди мальчишек имела свою оборотную сторону в отношениях со знакомыми девочками. Те стали как-то искоса на нее поглядывать, и в этом в определенной мере проявились их ревностные чувства к необычным успехам ровесницы. Камиллу это нисколько не смущало: как таковых, подруг у нее никогда и не было, а на шепоток за спиной она «чихать хотела».
На что Кэм не хотела чихать точно, так это на футбольную карьеру, мечту о которой она лелеяла втайне от родителей. Идти в специальную спортивную школу ей почему-то не хотелось. Она была абсолютно уверена в своих силах и задатках и рассчитывала, что все сложится само собой. Родителей же в случае необходимости можно будет заставить принять случившееся как данность.
Возможно, именно такая самонадеянность и нерасчетливость в конечном счете и сыграла с Кэм злую шутку.
В год, когда ей стукнуло четырнадцать, она успешно капитанила в своей команде на престижном соревновании по дворовому футболу. Третье призовое место вкупе с хорошей показанной игрой позволили Камилле быть признанной лучшим защитником турнира.
Самым главным, однако, было то, что она обратила на себя внимание со стороны целого ряда футбольных скаутов. Последовало одно предложение за другим, но, как назло, все они были связаны с футболом женским, который Кэм терпеть не могла как явление. Никто из агентов не воспринимал всерьез амбиций девушки, стремившейся, подобно героине фильма “Bend It Like Beckham” (2), заиграть на высоком уровне – и непременно среди мужчин.
Поставив целью доказать всю полновесность своих притязаний, Камилла фактически забросила учебу и по выкопанным из книжек методикам принялась индивидуально подтягивать свои физические данные и обогащать технический арсенал. Так продолжалось не менее полугода, но все планы девушки порвались, как и водится, в самом тонком месте – по части психологии.
Не будем вдаваться в подробности этого болезненного процесса, скажем лишь, что Камилла не рассчитала свои неокрепшие юные силы и сама загнала себя в угол. Потеря душевного спокойствия отразилась и на физическом состоянии: надорвав в результате активных упражнений связки колена, бедная Кэм была вынуждена не только оставить свои намерения, но и на время завязать с футболом вообще.
Ничего до этого не подозревавшие, родители с пониманием отнеслись к случившемуся, поддержав, как могли, свою дочь в самый необходимый момент – в первые после травмы дни, сопровождавшиеся глубоким шоком.
Дела в школе постепенно выправились, рана стала заживать, и все бы ничего, если бы не засевшая в сознании девушки кровоточина: этого она никогда уже не сделает. Камилла призналась себе в том, что потерпела фиаско, но руки опускать не собиралась. На обломках собственной неудачи девушка въехала в новую, почти уже взрослую жизнь.
Окончательно восстановившись, Кэм возобновила членство в дворовой команде, но играла теперь исключительно для себя, не помышляя больше ни о какой спортивной карьере. Пропала былая прыть и азарт, но Кэм научилась получать заряд футбольных эмоций по-иному – в качестве зрителя. И тут снова сказалась ее неординарность: в отличие от многих других, девушка не стала связывать себя рамками конкретных клубных пристрастий. Ей это было просто неинтересно.
Камиллу занимал футбол как явление целостное, и у нее не было никакого желания дробить его восприятие, следуя по привычной, проторенной годами болельщицкой тропе. В этом было что-то от искусства ради искусства, и девушке, в сущности, очень нравилось быть непохожей на других.
Футбол – футболом, но пора было задуматься и о своем профессиональном будущем. Избрав гуманитарную стезю и без особых проблем поступив на факультет социологии, на третьем курсе Камилла получила возможность пройти семестровое обучение в одном из престижных европейских вузов. Ее выбор пал на Париж, где мы и застали девушку в самом начале нашего повествования.
… Оторваться от игры разноцветных парижских мальчишек ее заставил звонок будильника, от которого никогда не было никакого проку. Камилле было присуще странное свойство просыпаться на десять минут раньше сигнала, и заводить часы на определенное время было для нее не более чем способом подстраховки.
Разделавшись с привычной утренней рутиной, Камилла спешно выбежала из дома и направилась к институту. Торопилась она не столько на занятия, сколько вследствие одной внезапно возникшей мысли, которую нужно было поскорее проверить и развить в конкретный план действий.
«А почему бы, собственно, и нет?» — подзадоривала себя возбужденная девушка. Добравшись до компьютера в интернет-классе, Камилла судорожно ввела в поисковую строку Google “AC Milan”, открыла ссылку на сайт этого футбольного клуба, зашла в рубрику «Календарь», быстро отыскала нужную информацию – и на сердце отлегло.
«Успею, елки-палки!» — взорвалась в душе Камилла, ощутив вдруг потребность поделиться с кем-нибудь своей радостью. Осмотревшись по сторонам и увидев лишь одиноко пялящегося в экран угрюмого очкарика-азиата, будто проглотившего намедни ложки три рыбьего жира, девушка отчаянно захотела влепить ему щелбан.
Наверное, она бы и так удержалась от совершения такого хулиганского поступка, а тут еще вдобавок появилась подруга по группе, пригласившая на чашку кофе перед лекцией. Азиат, конечно, и не догадывался, насколько ему, возможно, повезло.
По окончании учебы, Камилла, не откладывая дело в долгий ящик, поехала прямиком на Лионский вокзал и приобрела там билет Париж – Милан – Париж. Отныне северная столица Италии ждала ее.
Отходя в тот день ко сну, студентка отчетливо увидела перед глазами посещенную утром интернет-страничку со следующими данными:

8 марта. Сан-Сиро. Лига чемпионов.
Милан – Манчестер Юнайтед (первый матч – 1:0).

До отправления в Италию оставалось всего пять дней.
«Клево», — девушка в который раз за вечер посмаковала грядущее событие и с приятным щекотанием под ложечкой погрузилась в глубокий сон.

Утренний Лионский вокзал ничем не выдавал в себе привычной вокзальной атмосферы с ее бесконечной толкотней, людскими пробками и чемоданными потугами. Все здесь было пропитано парижской чинностью и стерильным спокойствием. Зевнув от простирающейся отовсюду скуки, Камилла подумала, что и все окружающее ее в данный момент можно окрестить как один большой зевок на помятом лице просыпающегося города.
Встряхнули ее обрывочно услышанные слова на родном наречии, исходившие от двух пролетевших мимо русских. Один из них буквально бежал вперед, так что его коллега, согнувшийся под тяжестью баула, едва за ним поспевал, прилепетывая и что-то возмущенно доказывая. Долетевшими до Камиллы словами были:
— И вообще, Володь, люди здесь не из того теста сделаны!
«Во, придурки! – не сжалилась над соотечественниками призадумавшаяся девушка. — Приехали в другую страну – и хотят видеть себе подобных? Сами пока не поняли, куда попали. Воспитаны, верно, на том, что Россия-де – часть Европы, а это туфта полнейшая. Ничего, образумятся еще, придет время», — философски заключила Кэм.
До отправления в Милан оставалось чуть меньше часа, и нужно было в это время чем-то себя занять. Камилла побродила по привокзальным магазинчикам, не купив в итоге ничего, кроме еженедельника «France Football» и газеты «Русская мысль». Засунув последнюю в рюкзак, девушка принялась пролистывать признанный в футбольных кругах журнал, да так, не отрываясь, и зашла в поезд с ним в руках.
Поезд тронулся с опозданием на минуту, и Камиллой вдруг овладело странное чувство затерянности в пространстве. Всего каких-то две недели назад она жила своей обычной жизнью, и даже сами приготовления к отъезду в Париж воспринимались как нечто вполне предвиденное и не ломающее привычного хода вещей. Ощущения грядущего нового, безусловно, возникали, но, не имея под собой конкретной основы, представляли собой слепок из чужого клишированного опыта.
Ранее за бугром Камилла ни разу не бывала, и даже сейчас, находясь во Франции добрых полмесяца, она не научилась пока адекватно воспринимать саму себя в новой системе координат, в которой ей предстояло обитать в течение нескольких последующих месяцев. В изменившихся жизненных рамках следовало наловчиться и пристально взглянуть на себя со стороны, привязав личностное мироощущение к найденным опорным точкам. Это была отнюдь не надуманная проблема, но самая насущная необходимость.
Под едва ощутимый шум набирающего ход экспресса Камилле стало и вовсе чуднó. Не закрепившись мыслями в Париже и по-прежнему находясь ими в основном у себя на родине, девушка направлялась в Милан, будто убегая от самой себя. Да и не была ли вся ее жизнь постоянным бегством от самой себя, от своей женской натуры, которая с каждым годом все больше давала о себе знать, неизменно находя, однако, отрезвляющий противовес в лице присущего ей восхищения мужским началом?
Рассеянно глядя в окно на проплывающие мимо парижские пригороды, Камилла думала о чем-то своем, глубоко потаенном, в чем она не очень-то могла признаться и наедине с собою. На время она даже отвлеклась мыслями от цели своей поездки, и в эти минуты почувствовала себя особенно хорошо.
Оторвавшись вскоре от разыгравшихся порывов души, Камилла остановила свой взор на разложенном на коленях «France Football». На мгновение она пришла в изумление, словно припоминая, к чему это здесь; тут же все уяснив, девушка, вместо того чтобы воодушевиться, неожиданно для себя испытала короткое, но пронзительное чувство досады. В отношении любимой игры такое случилось с нею впервые. Рассердившись на себя и списав все на проявленное девичье малодушие, Камилла попыталась привести в порядок разбежавшиеся мысли, но ничего-то у нее не получилось. Почувствовав желание тотчас расплакаться навзрыд, она поняла, что не может этого допустить, иначе…
Поборов усилием воли подступившие к горлу слезы, Камилла нашла выход в подкатившем внезапно сне. Как ни странно, забыться ей удалось практически сразу. Сон порою — отличное средство отвлечься от самого себя. Далеко не всегда, конечно, но в случае с Кэм дело обстояло именно так.
Часы на руке Камиллы показывали полдень, когда она, наконец, проснулась. Подумать только, ее отдых продлился почти четыре часа. Поезд деловито пересекал гористую местность, и многие пассажиры, ерзая в креслах, вертели головами из стороны в сторону, восхищенные открывавшейся за окном панорамой.
Альпы завораживали. Девушка видела настоящие горы первый раз в своей жизни. Они действовали на нее успокаивающе, придавая заряд энергии и отгоняя прочь дурные мысли. Хандре не находилось больше места, и Камилла окончательно и на этот раз не без удовольствия вернулась к реальности.
Она уже почти в Италии, совсем скоро будет в Милане и посетит легендарный Сан-Сиро на игре великих команд. Чего еще было желать?
Поезд ощутимо замедлил ход и через полчаса остановился у деревушки с подчеркнуто итальянским названием. Это была пограничная станция, где проверяли документы у всех пассажиров. А она-то наивно полагала, что в Шенгенской зоне этого вовсе и не делают. Оказалось, что еще как делают.
Смуглый служащий в синем с иголочки костюме с заметным любопытством повертел в руках диковинный паспорт с выгравированным позолотой двуглавым орлом, пристально посмотрел на девушку, дежурно улыбнулся и возвратил ей документ.
Когда проверка была закончена, в практически полупустой до этого времени вагон стали стекаться новые люди – понятное дело, по большей части итальянцы. Атмосфера внутри сразу же заметно изменилась. Появились другие интонации, стало более шумно и при этом непринужденнее.
С первого взгляда, вошедшие итальянцы Камилле, пожалуй, понравились: проще в манерах, раскованнее, да и спеси поменьше, чем у французов. Она и не могла догадываться, что в течение этой однодневной поездки ее мнение о них будет меняться на противоположное еще не единожды.
Совсем скоро на смену горам и нетронутой сельской местности пришел промышленный городской ландшафт, усеянный во всей обозримой перспективе привычными строительными атрибутами: подъемными кранами, котлованами, железобетонными конструкциями и, как необходимый довесок, людьми в яркого цвета касках и комбинезонах.
«Одна сплошная жуть», — поморщилась Камилла.
Таким был Турин за год без малого до открытия зимней Олимпиады. Деваться ему было некуда: в канун любого грандиозного события в своей упорядоченной или не очень жизни любой большой город представляет собой не что иное, как одну большую стройку. Таковы происки цивилизации, которая всегда пытается прыгнуть выше головы.
Теперь становилось понятно, что Милан в буквальном смысле слова был не за горами, и Камиллу объял предвосхищенческий зуд новых впечатлений. Каким оно будет, это короткое знакомство с Италией? Удастся ли вообще попасть на матч, ведь наверняка на нем ожидается полнейший аншлаг? Получится ли устроить блиц-осмотр основных городских достопримечательностей?
Хотя и не без тревоги и волнения, но думать об этом было все же в кайф, да и время позволяло. Попав на территорию Италии, состав будто спешился и расслабленно покатил себе к конечному пункту назначения. Расплатой за вальяжность стало часовое опоздание, не входившее в планы многих недовольных пассажиров, в том числе и Кэм. Для нее была ценна каждая минута, поэтому, едва ступив на миланскую землю, девушка молниеносно, не отвлекаясь по сторонам, сформировала план действий.
Купив первым делом карту города и его подземки, Камилла отыскала в ней нужную станцию метро и незамедлительно туда отправилась. Только держа в руках билет на предстоящий поединок, можно было подумать обо всем остальном.
Стадион имени Джузеппе Меацца, куда более известный в Европе как «Сан-Сиро», был расположен в другом конце города, в его западной части. Перед отъездом в Италию Кэм достаточно покопалась на русскоязычных фэн-страничках всемирной паутины, чтобы раздобыть уточняющую инфу о городе и его величественном стадионе. Не без труда, но ей все же удалось разыскать указание на станцию, от которой можно было допешкарить до арены наикратчайшим путем.
Миланский метрополитен оказался не таким разветвленным, как в больших европейских столицах. Всего три линии не шли ни в какое сравнение с парижскими четырнадцатью, да и находиться там внутри было куда менее приятно. “Merda”, — пронеслось в голове у Камиллы одно из тех немногих слов, которые она знала по-итальянски, по аналогии с вульгарным французским “merde”.
Наметив путь до искомой станции “Лотто Фиера 2”, Кэм засекла время, за которое ей предстояло туда добраться от привокзальной “Чентрале Ф.С.” Простое любопытство тут было ни при чем.
«Матч должен закончиться где-то в одиннадцать без четверти, — начала прикидывать девушка на выходе из вагона, – а мой поезд уходит меньше чем через час после этого. Да, придется уйти с игры, не дожидаясь ее завершения… Ничего страшного, для начала туда еще нужно попасть», — подбодрила Камилла саму себя, уже предвкушая миновать переход и выбраться, наконец, в город. Не тут-то было.
Неожиданно к ней услужливо подскочил оборотистого вида увалень и выпалил на скверном английском:
— Билетик на игру, мисс?
«Ага, вот и господа спекулянты подоспели, — заметила про себя Камилла, завидев кучку тусующихся неподалеку перекупщиков. – Интересно, а как они вычислили во мне потенциального клиента? Глаз, что ли, такой наметанный? Ладно, фиг с ними, начнем-ка лучше изучать предложение».
Слегка прищурившись, Камилла с бывалым видом вопросительно изрекла:
— Цена?
— Двести.
«Ты что, субъект, сдурел, что ли?» — возмутилась в душе девушка, но виду не подала, поняв, что тут еще можно будет сторговаться.
— Хорошее место или так себе?
— Просто отличное, мисс, взгляните-ка сами.
Достав из кармана спортивной куртки помятый план трибун, субъект ткнул пальцем на сектор, расположенный на стыке двух трибун.
«Да уж, насчет отличного он мне загнул, а вообще, конечно, ничего местечко, нормальное».
— А сколько бы вышло по номиналу?
— Что-что? – не понял итальянец. – Боюсь, мисс, вы слишком хорошо говорите по-английски, чтобы я смог все понять. Поговорите лучше напрямую с шефом, он вам подскажет.
Он подошел к кучкующейся группке коллег по ремеслу, перебросился парой слов с одним из них, смахивавшим внешне на сутенера, и поманил Камиллу пальцем.
«Ну и перец», — подумала та, приближаясь к приземистой фигуре в потертой кожаной куртке, дутых штанах цвета хаки и безразмерных кроссовках, о былой белизне которых отдаленно напоминал лишь цвет экстравагантных язычков, доходивших чуть не до середины голени. Но более всего поражало шефское лицо, необычайно симметричное и не лишенное своеобразной привлекательности. Единственным его изъяном был косой шрам, растянувшийся диагональю по всей глади лба. Однако и этот недостаток скрашивался особой манерой, с которой мужчина держал в зубах увесистую сигару: ее угловой наклон полностью совпадал с направлением шрама, что парадоксальным образом еще более усиливало ощущение правильности линий, исходившее от этого необычного лица.
«Параллельные прямые не пересекаются», — ни к селу ни к городу пришло на ум Камилле. Из возникшего легкого оцепенения ее вывели приятно прозвучавшие слова:
— Что вы хотите узнать, мисс?
Пришедшая в себя девушка, узнав о номинальной стоимости заветного квиточка, разразилась экспрессивным “merda” и, сославшись на чрезмерную завышенность требуемой суммы, внаглую попросила сбросить ее до сотни. По своему опыту она знала, что со спекулянтами нужно непременно следовать именно такой линии, торговаться без комплексов – по крайней мере, проходило это не реже, чем через два раза на третий.
Практически прошло и на этот раз. Переговорщики сговорились в итоге на ста двадцати, и Кэм с немного тяжелым сердцем отсчитала требуемую сумму хрустящих евробумажек. Несмотря на то, что билет был почти в кармане, девушку затерзали сомнения: может, пройти дальше и поискать вариант получше? Как-то уж очень легко все складывалось. Да, ее уверяли в том, что в кассах все распродано, но где была гарантия истинности этих слов?
В конце концов, Кэм решила не испытывать судьбу, ведь ко всему прочему такая быстрая покупка означала еще одну вещь: она сэкономила уйму времени и могла теперь со спокойной душой насладиться городскими красотами.
Камилла знала, куда держать путь прежде всего, и здесь ей вновь помогла предварительная интернет-подготовка. Дуомо – именно так звучит название, с которым в Милане связано очень и очень многое.
Напоследок удовлетворенные сделкой спекулянты дружной многоголосицей подсказали Кэм, где дешевле всего купить билет на метро. Оказалось, что выгоднее было сделать это не через автомат, а у частных распространителей. «Вот что значит человеческий фактор», — усмехнулась россиянка, воспользовавшись советом.
Торчать в метро Камилле отчаянно надоело, так что пора, пора уже было выбраться в город по-настоящему. Вырваться из гнетущих объятий подземки было во всех смыслах глотком свежего воздуха. Оказавшись на поверхности, Камилла с упоением вдохнула ароматы гуляющих по площади ветров и, не успев ими вполне насладиться, неожиданно обомлела. И было от чего. Справа от нее возвышалась громада собора Дуомо, третьей в мире церкви по своим размерам.
Кэм впервые в жизни пожалела, что незнакома с архитектурной символикой. Это, однако, совсем не мешало восприятию представшего перед ней шедевра. Первозданная полнота ощущений порою даже выигрывает от недостатка знания. Восхищенный взгляд Камиллы беспорядочно заблуждал по архитектурным изыскам, названий которых она и не ведала.
Такое зрительное путешествие в неизвестном направлении навело девушку на мысль о причудливых узорах арабесок. Из имевшегося в голове скудного специального лексикона это было первое, что пришло на ум. Вторым словом в тему было слово «шпиль». Камилла стояла под углом к фасадной стороне здания, и боковой ракурс создавал иллюзию наслоения многочисленных дуомовских шпилей, подобно маковкам куполов храма Василия Блаженного.
Наконец, девушке отчего-то вспомнилось понятие «нефа», но оно-то относилось в большей степени к интерьеру. Лицезреть его Камилле, увы, не удалось: собор находился на реконструкции, и заходить внутрь было нельзя.
Что поделать, нет так нет. Кэм оторвалась от созерцания величественного Дуомо и обвела взглядом раскинувшуюся площадь с одноименным названием. На широком просторе глаз отдыхал, и девушка в первый раз по прибытии ощутила внутреннее спокойствие, подкрепленное наличием в кармане билета на лакомый футбол.
«Не суетись, Кэм. У тебя не так много времени, но ты многое успеешь», — занялась она самовнушением. Достав свой цифровой фотоаппарат, она по-разному нащелкала Дуомский собор и начала продвигаться в глубь площади. Ее внимание не мог не привлечь возвышавшийся на огромном постаменте памятник прославленному королю Витторио Эммануэле Второму, чья конная статуя горделиво взирала на собор и его окрестности.
Выбрав удобную для снимка позицию на переполненной людьми и голубями площади, Кэм наловчилась было сделать кадр, но тут ее внезапно остановил подошедший чернявый парень не очень приятной наружности.
«Ну вот, запрещено фоткать, что ли?» — опешила девушка, но следом смекнула, что ей хотят лишь помочь.
— Возьмите, — и со спокойным видом паренек пересыпал в ладошку Кэм несколько зерен.
— Спасибо, — ответила та, не сразу сообразив, что бы это могло значить.
Раздумывать, впрочем, долго не пришлось. Через пару секунд на девушку налетели жирнющие голуби, причем сели они не только на руку с прикормкой, но и на плечи и голову. Камилле ни разу до этого не приходилось бывать на процедуре иглоукалывания, но в секунды птичьего налета она приблизительно поняла, какие чувства можно при этом испытывать. Цепкие коготки, точно присоски, впились в тело даже сквозь одежду и волосы. Рука же с зернами и вовсе осталась на растерзание ненасытным клювикам, так что су-джок терапия получилась на славу.
«Только бы теперь… не струхнули, а то потом не отмоешься».
— Давайте сюда, — показал парень на цифровик, сжатый Камиллой в другой руке.
Она безропотно протянула его и, пытаясь изобразить хорошую мину при неважных, в общем-то, ощущениях, улыбнулась в кадр. Итальянец щелкнул раза три и на этом успокоился. Корм в руке девушки был без остатка выклеван, и потерявшие всякий интерес голуби быстро разлетелись прочь по своим делам.
Кэм машинально отряхнулась, поправила прическу и, заметив, что все, слава Богу, осталось чистым, с благодарностью забрала свой фотик.
— Пять евро, мисс, — по-прежнему лаконично изрек парень, и радостное выражение на лице Кэм сменилось изумлением.
«Ах, так вот ты зачем так расстарался – ободрать меня захотел. И ведь не предупредил даже! Ну, уж нет, за такой дешевый трюк я тебе полчервонца не отстегну».
— У меня столько нет, извините, — с нахальной решимостью отчеканила девушка.
— Три евро, — не повел глазом брюнет.
— И столько нет.
— Два.
— Нет, даже двух не будет, а вот один, глядишь, и найду, — закопалась в карманах Кэм, удивляясь в душе той легкости, с которой итальянец пошел на сбавку в цене.
К своей большой радости, из мелочи Кэм обнаружила только 90 евроцентов.
— Все, забирайте последние кровные, — злорадно выпалила она. «Так тебе и надо, делец несчастный! Туристов из России так просто не облапошишь».
Тот недовольно забрал монеты и, не промолвив ни слова больше, развернулся и пошел отыскивать себе новую жертву.
Приключившийся с Камиллой казус настроения ей ничуть не испортил. Насвистывая себе под нос мамбо итальяно, она неспешно прогулялась по площади и примыкающей к ней колоритной галерее Витторио Эммануэле II, побродила по магазинчикам, купив дежурные сувениры на память, и в конце концов… ощутила острый голод.
Совсем скоро ей следовало отправляться на стадион. Поняв, что многое в Милане придется оставить без внимания, Камилла глубоко вздохнула, достала карту города и принялась отыскивать на ней хоть какое-нибудь местечко, которое она могла бы еще успеть посмотреть. Желательно, недалекое от Дуомо – настолько, чтобы можно было избежать поездки в опротивевшем метро.
Такое место быстро нашлось. Ну, конечно: побывать в Милане и не увидеть известнейший во всем мире театр Ла Скала! Судя по карте, до него было подать рукой, и Камилла, особенно не раздумывая, туда и направилась. По дороге девушка зашла в пиццерию и, утолив итальянской кухней внезапно накативший голод, в хорошем темпе продолжила петлять по улочкам, ведущим к Пьяцца делла Скала. Через двадцать минут она была на месте.
Камилла могла только догадываться, как должен был выглядеть прославленный театр, поэтому, осмотревшись на площади и не найдя подходящего здания, она обратилась к одному из прохожих. Когда ей тут же кивнули в нужную сторону, разочарованию девушки не было предела.
«Театрик как театрик, ничего особенного. Видимо, все его величие заключено внутри, начиная, как водится, с вешалки. Ладно, сфоткаюсь-ка лучше с Леонардо».
Завидев в центре площади задумчивую монументальную фигуру выдающегося изобретателя из Винчи, Кэм попросила тараторивших без умолку вьетнамских туристов снять себя вместе с ней. Получилось неплохо – и, самое главное, без лишних эксцессов.
«Эх, Леонардо-Леонардо, не увижу я сегодня твою «Тайную вечерю». Ничего, зато будет повод когда-нибудь сюда вернуться».
У Камиллы совсем не оставалось запаса времени для посещения церкви Санта Мария деле Грацие, трапезная которой хранила отреставрированный шедевр художника. К тому же, на улице начинало смеркаться, и в этот неранний по музейным меркам час церковь, вероятно, уже успела закрыть свои двери для припозднившихся посетителей. А то, что работала она и как музей, сомнений не вызывало.
Что ж, пора было собираться на матч. «Дуомо» оказалась ближайшей станцией метро от Пьяцца делла Скала, и Камилле пришлось вновь туда вернуться. Облик площади за прошедшее в ее отсутствие время кардинально изменился. Уже на подходе Кэм поняла, что ей предстояло там увидеть.
Атмосферу Дуомо и близлежащих кварталов теперь наполняли нестройные, но дружно исполняемые лихие песни на английском.
«Британские фанаты», — эти два слова, возникшие в голове Кэм, объясняли все. Увидеть их ряды вживую было хоть и любопытно, но немного жутковато. Проявления джентльменских нравов ждать тут не приходилось; совершенно противоположных – сколько угодно.
Подойдя к площади вплотную, девушка сочувственно пожалела ее оскверненную красоту. Бóльшая часть площади была усеяна разбитыми бутылками, упаковками от фаст-фуда и даже… да-да – и даже продуктами человеческой жизнедеятельности. Можно было представить картину, будто здесь отгрузили с полдюжины мусорных контейнеров да так об этом и позабыли.
Заметно увеличившие численность силы правопорядка практически не вмешивались в творившуюся вокруг вакханалию. С их стороны, пожалуй, это был грамотный ход: жесткие меры могли привести к еще худшим последствиям.
Камилла в отвращении побыстрее нырнула в метро, но и там ее ожидал неприятный сюрприз. Несколько сотрудников полиции, размашисто жестикулируя и заграждая вход на станцию, давали ясно понять собравшейся толчее о перекрытии всей линии подземки.
Линии номер один. Той самой, которая единственная вела на «Сан-Сиро».
Только теперь Камилла смутно припомнила о прошедшей в начале недели волне не подтвержденных официально слухов о готовившихся терактах в крупных итальянских городах, включая Рим и Милан. О том, что такое теракт в метро, россиянке приходилось знать не понаслышке. Кэм, да и не только она, еще и не подозревала, что через несколько месяцев печальная участь Москвы постигнет и Лондон. В Милане и во всей Италии тогда все, к счастью, обошлось.
Ну, а девушку в те минуты волновал совсем другой вопрос: «Как мне доехать до Сан-Сиро, дьявол бы их побрал?!» Казалось, что многих вокруг интересовало ровно то же самое.
Стоявший гам не позволял четко расслышать увещевания полицейских, но Камилле удалось-таки разобрать в одной из реплик вопрос о стадионе, в ответ на который проскользнуло что-то вроде «идите на трамвай». По-видимому, полиция пыталась убедить желавших попасть на матч, что для них будут выделены дополнительные силы наземного транспорта.
«О’кей, прокатимся и на трамвайчике», — создавшееся положение критическим не казалось, ведь до стартового свистка арбитра оставалось еще два с половиной часа.
Камилла спешно выбилась из метро, подмигнула на прощание красавцу собору и вклинилась в народный поток. Кругом то и дело напоминали о себе отъявленные подданные Британской короны, так что колебаться не стоило: она пошла верным путем.
Вскоре показалось хитросплетение трамвайных путей: очевидно, что транспорт здесь обслуживал несколько линий. В какую же сторону лежал путь к арене? Ломать голову долго не пришлось: заливистая трель возвестила о прибытии вагончика, на котором спереди белым по черному было указано два нужных слова: San Siro.
Большего и не требовалось: возбужденная толпа повалила к распахнутым дверям. Пробившись внутрь в числе первых (понятное дело, помогла домашняя привычка), Кэм устремилась в центр вагона и что было силы вцепилась в боковой поручень. К ее удивлению, трамвай не был подан пустым: все сидячие места оказались заняты добропорядочными гражданами, выражение лиц которых при виде неистовствующей фанатской братии из добропорядочного превратилось в беспорядочное и даже откровенно перепуганное.
Набитый под завязку, трамвай флегматично, как в порядке вещей, закрыл двери и покатил себе дальше. Зажатая отовсюду Кэм, как могла, огляделась вокруг. А посмотреть, действительно, было на что. Большинство пассажиров составляли фэны «Манчестера», и свист и улюлюканье из их луженых глоток ни на мгновение не прекращались.
В закрытом пространстве вагона эффект от подобной катавасии был потрясающий: все эти инфернальные звуки пронзали мозг до самой глубины, да и через все тело, казалось, проходили вибрации, заставлявшие трепетать и неприятно поеживаться. В довершение всех бед, воздух за какие-то минуты наполнился непередаваемой эссенцией пивного перегара.
Британцы паясничали, лазили по поручням, взбирались на спинки сидений, выкрикивая непристойности, понятные семилетнему ребенку. Самым примечательным было то, что все это вытворяли не какие-нибудь отмороженные тинейджеры, а здоровенные дядьки, большинству из которых было за тридцать, а то и за сорок.
«Интересно, если бы Данте видел это, сподобился бы он на создание дополнительного круга ада?» — потянуло Камиллу на изящную риторику.
Как и многим другим, ей хотелось только одного — выбраться из этого логова живой. Однако мыслей о сходе с дистанции не возникало: не ровен час, опоздаешь со своей щепетильностью на футбол.
«Как бы не так! Сочтем эту бешеную поездку разогревом перед матчем. Тоже ведь часть антуража – да еще какая! Будет потом, что вспомнить и рассказать».
Остановок трамвай практически не делал. Почти все ехали до конца, поэтому выпускать было некого, а впускать некуда. Вагон представлял собой странное зрелище: раздираемый на части и трепещущий, он горделиво прокладывал дорогу по запруженным трафиком миланским проспектам, козыряя своей исключительной экстравагантностью. Одним словом, это был его звездный час. Камилла видела в окно, как проезжавшие мимо люди округляли глаза, подолгу сопровождая взглядом этого перевозчика чужестранного фанатского десанта.
На весь этот жуткий путь ушло около пятидесяти минут. Чертыхаясь, Камилла выпрыгнула, наконец, из трамвайных дверей и ощутила пудовую тяжесть в суставах рук и ног. «Приехали», — только и выдохнула она.
Поблизости открывался вид на чудо-стадион, своей конструкцией напоминавший огромную колыбель с подпорками из массивных пружин.
«Так вот ты какой, милашка!» — восхищенно воскликнула Кэм, позабыв обо всех неприятностях предыдущего часа.
По дороге к стадиону она встретила лишь двух-трех перекупщиков, чьи расценки заметно превышали стоимость купленного Кэм билета. «Значит, не прогадала?»
«Или все-таки прогадала?» — засомневалась она через полчаса, когда после тщательных многоступенчатых проверок попала на свой сектор. О местах как таковых на этой трибуне речь не шла. Они представляли собой холодные бетонные ступени, без малейшего намека на наличие сидений. Как подстилку девушка подложила толстенький “France Football”, отлично сгодившийся и в таком своем качестве.
Кое-как вконец обустроившись, Камилла не без внутреннего дискомфорта огляделась по сторонам. Главным образом, ее внимание приковала трибуна за воротами справа, где по традиции восседали наиболее оголтелые из местных болельщиков. Во многих странах с продвинутой болельщицкой культурой таких именуют «ультрас», но в Италии для них есть свое особое название – тиффози.
Расстелились транспаранты, завязалась перекличка, раздались первые аплодисменты и оглушительный свист одновременно: команды появились на поле. В кипящем котле людских эмоций и страстей потонули звуки любимого Кэм лигочемпионского гимна. Фанатов «Манчестера», дислоцированных на другом конце стадиона, не было слышно вовсе – они как будто растворились. Это навело захваченную в водоворот событий девушку на неожиданную мысль.
«За пределами стадиона бритиши, конечно, намбар уан (3) по отвязности, а вот внутри итальянеры могут дать им фору, причем очень приличную».
Матч тем временем начался, и оказавшаяся в своей стихии Кэм убедилась в правомерности своих суждений. Слева от нее с первых же мгновений игры безумно неистовствовал горячий парень, который при каждом спорном эпизоде подпрыгивал с места, угрожающе сотрясал кулаками в сторону судьи и постоянно орал, будто пытаясь до того докричаться.
От его резких телодвижений непроизвольно доставалось и соседям, и они воспринимали это как должное. А как иначе? Человек заплатил деньги за зрелище и имеет полное право выпустить пар так, как ему заблагорассудится. Пару раз досталось и Камилле: локтем в бок и пяткой в колено – но ей на это было сугубо наплевать. Она была захвачена игрой.
«Манчестер» как проигравший в первом матче был вынужден сразу идти в атаку, и, если бы его «старички» успешно реализовали свои моменты, — как знать, какой счет светился бы на табло к концу матча. На деле же вышло так, что «Милан», стойко и не без доли везения выдержавший стартовый натиск гостей, постепенно прибрал игру в свои руки, забил в начале второго тайма и наглухо закрутил гайки в своей бетонной обороне. 2-0 по сумме двух матчей – и дело было практически сделано.
Со спортивной стороны вопроса Камилле все стало ясно. Теперь нужно было лишь вовремя уйти, чтобы поспеть на поезд. Минут за пятнадцать до конца встречи она так и поступила, хотя и не без сожаления.
Выбежав наружу, она остановила проходившего мимо копа и узнала, что «метро так и не запущено». На другие виды общественного транспорта рассчитывать было нечего: на них к вокзалу она бы точно опоздала.
Оставалось только одно: найти тачку!
Такси не было видно вообще, и девушка принялась голосовать прямо у дороги. От этого не было никакого проку. Водители самых разных транспортных средств безучастно игнорировали протянутую Камиллой руку о помощи. Простояв так минут десять, Кэм взглянула на часы и ужаснулась: до поезда оставалось 55 минут. Уже меньше часа!
Нужно было срочно что-то предпринимать. Матч, судя по всему, закончился, и людей вокруг стало заметно больше. Девушка побежала к автостоянке и принялась стучать в окна выезжавших оттуда машин. Никакие объяснения не помогали, да и не все говорили по-английски, чтобы хоть что-то понять.
В стрессовой ситуации девушке доводилось бывать не раз, и по своему опыту она знала, что нужное решение нередко приходит как раз тогда, когда это кажется совсем невозможным.
«Позитивный настрой делает неразрешимое разрешимым», — подбодрила себя Камилла. На самый крайняк, продолжила рассуждать она, не было ничего страшного в том, чтобы задержаться в Милане до следующего рейса на Париж. Но пока еще оставался шанс, за него следовало зацепиться.
Не надо рваться к каждой машине с безумными глазами, это только отпугивает. Намного правильнее сработать точечно: приглядеться, оценить ситуацию и с большей или меньшей степенью уверенности найти желанную «жертву».
Так она и поступила. Пропустив подряд все дорогие авто с чванливого вида водилами, Кэм заприметила затесавшийся между ними скромный «Фиат», за рулем которого находился парнишка ее возраста – или, может, чуть помладше. Девушка с большой надеждой устремилась к малолитражке: чутье подсказывало, что здесь ей помогут.
— Даю 50 евро до Милано Чентрале. Ужасно опаздываю на поезд в Париж, — выпалила Камилла, когда окно приоткрылось.
Девушка заметила, что сзади в салоне сидели еще двое молодых людей, и свободного места в машине, в общем-то, было негусто.
«Неужели не возьмут?» — прикинула Кэм свои шансы, наблюдая за тем, как четверо парней переглянулись между собой и начали активное обсуждение. Прошло битых секунд двадцать, прежде чем задняя дверца приоткрылась, что означало только одно: берут!
Со словами «спасибо большое», счастливая Камилла плюхнулась на мягкое сиденье и ощутила острый прилив радости, несмотря на создавшуюся в салоне тесноту.
— До моего поезда осталось сорок минут. Успеем? – перешла к делу девушка, завидев, что движение на выезде со стадиона заметно застопорилось.
— Будем стараться, хоть и не все зависит от нас. Да, кстати, меня зовут Франческо, — присовокупил рулевой, взглянув на девушку в зеркало заднего вида.
— Паоло.
— Фабио.
— Кристиан, — незамедлительно отозвались трое остальных.
— Камилла, — представилась в ответ россиянка, чуть ли не в первый раз за последние годы получив удовольствие от произнесения своего имени.
— Какое красивое имя – Камилла, — заметил Паоло, сидевший справа от Франческо. – Вы парижанка?
— Нет, я русская.
— Русская?! – едва ли не хором воскликнула вся четверка.
— И что же русская девушка, отправляющаяся в Париж, делает сейчас в Милане? – подхватил слева Кристиан.
— В Париже я учусь, а в ваш город приехала на один день, ради матча на «Сан-Сиро». Тридцать минут. Далеко еще?
— Прямо скажем, не близко. Да вы не беспокойтесь, мы сами там рядом живем, дорогу знаем прекрасно и сделаем все, что в наших силах, — успокаивающе сказал Франческо. – Так, значит, ради «Сан-Сиро»? Мы, как понимаете, тоже оттуда. За кого болели, за «Милан»?
— Прежде всего, поздравляю с победой, а болела я ни за кого, просто смотрела игру и получала удовольствие, — не стала лукавить Кэм.
Услышав это, парни неодобрительно загудели, как бы подначивая не ожидавшую такой реакции девушку. Не зная, что и сказать, та лишь робко произнесла:
— А вы, я вижу, все четверо – россонери (4).
— С самых пеленок, — пошутил молчавший до этого Фабио, и обстановка сама собой разрядилась. Кэм, то и дело нервно поглядывавшей на неумолимые стрелки часов, пришлось отвечать на целый ворох вопросов о себе, о футболе, о России. Парни оказались простые, разговорчивые и по-хорошему любопытные. Одним словом, прикольные. Девушка говорила без умолку, регулярно вставляя между паузами умолительное «прибавьте же скорости».
В 23-30, аккурат за пять минут до отправления поезда, «Фиат» остановился у центрального здания вокзала.
— Вот мы и на месте. Спасибо за компанию, Камилла!
— Спасибо и вам, ребята! Вот, возьмите полтинник, как я и обещала.
— Да что ты, ничего не надо. Было приятно пообщаться! Если бы все наши девушки были такими же милыми и красивыми, как ты… — вздохнул отчего-то Паоло.
От такого неожиданного комплимента Камилла почувствовала прилив краски к лицу, что в темноте салона, впрочем, было совсем незаметно. Она не стала настаивать на своем, понимая, что тем самым может их обидеть.
— И все-таки прекрасный вы народ – итальянцы! — воскликнула девушка в сердцах. – Ну, мне пора бежать. Еще раз спасибо всем вам.
— Чао! – четырехкратно послышалось в ответ.
Камилла распахнула дверцу, вылетела наружу и помчалась к вокзалу. Уже на бегу, она услышала сзади чьи-то слова из машины:
— Да, кстати, — с 8 марта! У вас там в России, кажется, очень любят этот праздник. Передаем привет твоему славному отечеству – from Milano with love (5)!
Девушка коротко оглянулась назад, лучезарно улыбнулась и еще раз помахала своим спасителям.
Через три минуты бездыханная Камилла ввалилась в вагон поезда и почувствовала, как тот вскоре тронулся. Девушка устало присела и с грустью поймала себя на мысли: «Никто меня больше сегодня не поздравил».
От этого она ощутила себя совсем одинокой, даже невзирая на то, что не любила этот праздник. Она машинально раскрыла рюкзак, наткнулась в нем на купленный утром номер «Русской мысли» и уставилась на первую полосу. На ней крупно было написано:

Мужчины Франции, России и других стран
сердечно поздравляют своих любимых с
Международным женским днем!

Сдержать свои чувства второй раз за день Камилле было не под силу. Она заплакала, заплакала навзрыд. Выплакавшись вдоволь, она узрела в сознании три кристально чистых мысли, звучавших обнадеживающе и придававших силы:

Она по-прежнему любила эту игру, но этого ей было уже недостаточно.

Ей хотелось быть любимой и в ответ любить самой.

Ей хотелось чувствовать себя настоящей женщиной.

В затерявшемся на европейских просторах поезде родились эти мысли, заронив в душе девушки семена новой жизни. Миланский вояж дал ей больше, чем она могла ожидать.

Примечания
1 — Кэм просто пришла и сделала игру
2 — В рус. версии – «Играй, как Бекхэм»
3 — номер один (англ.)
4 — красно-черные (ит.), т.е. болельщики «Милана», по цветам клубной символики
5 — из Милана с любовью (англ.)

Ноябрь-декабрь 2005 г.

Из Пари Лось

Рассказ

Никогда, как ни старался, не мог понять своего дядю. Решительно ни в чем. Взять хотя бы его страсть к скачкам. И с чего только она в нем развилась? Наверное, из любви ко всему британскому, которую я совсем не разделял.

Главное, конечно, не в этом. Дядя явил для меня яркий пример почитателя азарта. Он был служителем его культа и тем самым вызывал во мне самое стойкое отвращение к игре. Я благодарен ему за это, ведь я всегда все делал ему в пику. Со скачками мне хватило одного раза.

Это было около двенадцати лет назад. Не помню, как он выманил меня тогда на ипподром. Кажется, у меня заболела девушка, и в выходной осенний день мне, пятнадцатилетнему почитателю Цоя, совсем не хотелось вспоминать содержание одной из его песен.

— Пойдешь со мной на скачки? – как всегда суховато, спросил он меня.

— Пойду, только ставок делать не буду.

Он рассмеялся и тут же заметил:

— А кто бы тебе позволил? Возраст еще не тот. Хотя игра молодых любит.

— Поэтому и затягивает часто?

Дядя удивленно ухмыльнулся и кивнул:

— Пожалуй, что так. Поэтому ставку за тебя сделаю я. Такую, какую ты сам сочтешь подходящей.

— Почему ты думаешь, что мне захочется играть?

— Ты же сам все сказал, про молодых. Когда будем на месте, тебя тоже затянет. Хотя бы даже на один этот раз.

Что поделать, он оказался прав.

Живой антураж ипподрома подействовал мгновенно. Тогда-то я и понял, что, раз туда попав, не играть становится практически невозможным.

Изучив программу скачек, дядя, прицокнув языком, заключил:

— А заезды-то сегодня международные будут. Точнее, только один из них.

— Почему так?

— В заявке из Пари Лось.

— Что испарилось? – не понял я.

— В третьем стипл-чейзе бежит лошадь из Парижа по кличке Лось. Странная кличка, не правда ли?

Я ничего не ответил. Ему было виднее. К тому времени дядя посещал скачки уже более двадцати лет, и если он находил кличку Лось действительно странной, то я готов был ему поверить. Интересно, сколько лошадей перевидал он за это время?

У будки тотализатора после тщательных прикидок с огрызком карандаша в руке, дядя спросил меня:

— Я готов, а на кого будешь ставить ты? Тебе подсказать?

Его совет я послушал – как всегда, для того только, чтобы сделать ровно наоборот.

— Спасибо, но я поставлю на парижского Лося. Скажи только, как он у нас оказался?

— В программке сказано, что во Франции скакуну нет равных, поэтому он совершает разъезды по странам Европы для получения нового опыта. Вот, добрался и до России. В целом, вояж пока неудачный. Здесь ему тоже вряд ли что светит – уж больно старенький.

— Зачем же тогда нужен этот опыт? Ему ведь тяжело колесить вот так из страны в страну?

— Конечно. Думаю, речь идет скорее о заслуженных проводах, под видом показательных выступлений. Владельцам этот тур должен принести немалую выгоду. Как финансовую, так и имиджевую. Пока громкое имя не испарилось.

— А почему оно так звучит: Элан, а не Лось?

— Так по-французски «лось» и будет, — назидательно буркнул дядя в тот самый момент, когда подошла его очередь расстаться с деньгами у окошка. – Так что ты решил?

— Я тебе уже сказал.

— Что ж, дело твое. Двести к одному в случае выигрыша.

На трибуне мы заняли очень приличные места, так что своего Лося в паддоке перед стартом я достаточно разглядел и оценил. Насколько мог, конечно, это сделать такой новичок, как я.

От других лошадей он отличался, пожалуй, лишь большей субтильностью и какой-то манерностью, которую я списал на происхождение и возраст. Ничего лосиного я в нем не заметил, и такой парадокс мне пришелся даже по вкусу.

Как только был дан старт, все эти степенные русские джентльмены, собравшиеся на стадионе, превратились в прежних пузатых дядек с сомнительными базарными инстинктами. Мой родственник среди них не стал исключением. Из того, что творилось в эти минуты, я не увидел ровным счетом ничего, кроме неважного, как мне показалось, старта Лося. Однако то, что было вначале, оказалось в итоге не столь существенным.

В сникшем на финише потоке жаргонных ругательств, восклицаний и взмахов рук я различил лишь непередаваемо изумленный жест дяди с присовокупленными словами:

— Ай да племянничек у меня растет!

Я встретился глазами с его шальным взглядом и следом ощутил, как он сильно трясет меня за плечи:

— Ты чего не радуешься, дурень? Ведь выиграл же! Из Пари Лось!

— Что испарилось?

— Как что? А, впрочем, и испарилось тоже – содержимое моего кошелька. Ничего, зато твоя ставка сыграла! Ты ведь поделишься со своим любимым дядей? – и он наигранно заискивающе, точно поддразнивая, подмигнул мне.

Я заметил, что многие вокруг сверлят меня глазами. С недоумением и завистью – даже не знаю, чего там было больше. Еще бы, я понимал их: мальчишка – и обыграл всех. Наверное, жутко обидно. Как минимум.

Дядя тем временем потащил меня скорей за выигрышем. Я мало что соображал, но что-то заставило меня притормозить и оглянуться на ипподром. За финишной чертой, бездыханное и распростертое, лежало одно-единственное лошадиное тело. В нем я узнал своего Лося.

— Н-да, печальная история: покинуть Париж, чтоб… — и дядя, увидев, как содрогнулось мое лицо, замолк.

Я нашел в себе силы и, с трудом сдерживая слезы, спросил его:

— Испарилось?

— Да, увы, испарилось… Поехали домой?

В тот момент мы поняли друг друга – едва ли не единственный раз за все время. И даже не забрали выигранную сумму.

После этого случая желание посещать скачки у меня раз и навсегда пропало.

Просто испарилось.

Январь 2006 г.

К вопросу об античелоблизме

Рассказ

… Нет, ну это просто непонятно что я тут вычитал в новогоднем номере «Житейских историй»! И ведь еще, мерзавцы, пишут об окончании подписки на следующий год! Представляю себе, что готовы сделать с редактором этой газетенки подписчики года уходящего! После такой-то «праздничной» статейки! Вот, привожу ее полностью, из рубрики «С глаз долой». Из писем, так сказать, постоянных читателей. И как только такое допустили?..

Проспал Блинчиков. Размышления о близоруком человеке

Какие мысли посещают человека близорукого – из тех, какие и в голову не придут людям с нормальным зрением?

Во-первых, человек близорукий (давайте для удобства называть его челоблизом) всегда будет отталкиваться от того, что близорукость его, в сущности, не такая и плохая вещь, как это может показаться. А иногда – прямо-таки удобная и полезная.

Представьте, к примеру, ситуацию, когда челоблиз, уходя из дома на целый день, случайно забывает свои очки. Мини-катастрофа? Да нет, конечно, — разве что с позиции человека со стороны, ни разу в жизни очки не носившего. Тот непременно подумает, что без привычного аксессуара день у челоблиза пойдет насмарку.

На деле же, когда челоблиз говорит, что «ничего не видит», он врет самым наглым образом – и своему собеседнику, и, в конечном счете, себе тоже. Все-то он видит, только немного иначе. Хуже, конечно, чем остальные, но ведь видит же – вот в чем факт! Здесь-то и представляются те широкие возможности, о которых окружающие даже и не догадываются. Они частично виноваты в этом сами, называя, всегда с долей насмешки и чувством собственного превосходства, челоблиза человеком слепым. Им крайне сложно его понять, потому что никогда в жизни они не входили в его образ, считая его чужим, нелепым и каким-то наносным, точно непонятно для кого нарисованным. Их можно в этом понять, и это многое объясняет.

«И в чем же удобство, — спросят многие из таких людей, — ходить, будто в тумане, или смотреть, точно в запотевшее стекло?»

Если отвечать коротко, то очкарики всегда с большущей легкостью могут оставить вас в дураках или водить вас за нос, сколько им заблагорассудится. Среди них встречаются прохвосты с большой буквы, берегитесь их!

Они пройдут мимо, не замечая (или делая вид, что не замечают) вас и при любом удобном случае обвинят вас в невежестве, в том, что вы горды, заносчивы и не здороваетесь первыми.

Они начнут вместе с вами большую работу и, разумеется, переложат всю ее тяжесть на вас одних, да еще с таким чувством, что иначе и быть не может. Так что и вы им мгновенно проникнетесь, отравитесь и не посмеете ничего возразить. Как не пожалеть челоблиза, жалующегося на замучивший его с утра спазм аккомодации? О, и всегда-то у него отыщутся нужные заумные словечки, за которые он уцепится изо всех сил и своего уже не упустит. Одним словом, сядет вам на шею.

Они… да мало ли чего еще могут извлечь эти лжебольные из своей лжеболезни! Эта вредная близорукость – как порча всего образа жизни, не только одного зрения. Она всегда будет желанной попутчицей человека безответственного или имеющего к тому наклонность.

Разве мало тому примеров?

На днях знакомый рассказал одну достоверную историю из журнала «Жареные факты» о том, как челоблиз по фамилии Косынкин, цитирую: «соблазнил в трамвае девицу Рукопашную, через два дня на ней женился, а еще через три убедил ее в необходимости расторгнуть брачный договор. Дело было обставлено таким хитрым образом, что все нажитое за время непродолжительной совместной жизни супругов перешло в безраздельную собственность Косынкина. Среди прочего, к нему отошли: ларек стройматериалов «Плинтус» на площади трех вокзалов, свадебное платье невесты, коллекция плюшевых мишек «Не Рузвельтом единым» и пара заштопанных колготок неизвестной марки».

Да и в марке ли, подери их, дело! Каков размах, а?! Самым показательным тут стали аргументы, приведенные Косынкиным на бракоразводном процессе. Они-то, как сообщают надежные источники «Жареных фактов», и склонили в итоге чашу весов не в пользу несчастной Рукопашной. Да та, видимо, не особенно и противилась. Итак, как вам это понравится:

«Аллушка, как же я в тебе тогда ошибся! Теперь я понял, какой мизерной и искаженной становится моя жизнь без очков. Какими близорукими (выделено мною – П.Б.) кажутся мне те мои поступки! И все же… прошу тебя, найди в себе силы простить меня…»

Все это, верно, сопровождалось, приличным слезоизлиянием, растроганными чувствами и тому подобной околесицей. А лицемер тем временем под шумок перевел все желаемое на себя. Что сталось с обманутой девицей, в журнале не сообщается. Упомянуто лишь, что менять фамилию Косынкиной обратно на Рукопашную она категорически отказалась. Видимо, дура, втюрилась основательно – ну, и поделом ей за такую сентиментальность в наше-то время!

Хоть и жалко ее, да уж ладно, оставим в стороне. Вопрос-то весь состоит в словах мошенника: каким-де близоруким я тогда был! А сейчас будто прозрел, что ли? А чего ж тогда очки на носу торчат? Ах, так это он в фигуральном смысле выражался? Изощренно, нечего сказать! В этом-то скользком ханжестве вся натура челоблиза и коренится.

«Пусть так, — возразят иные читатели, — но не означает же приведенный казус, что все люди в очках – негодяи и подлецы?» Конечно, нет. Скажу даже больше: подавляющее большинство из них – люди добропорядочные, семейные и в трамвае с незнакомцами не заговаривающие. Но зато уж если встретится среди очкариков злодей (собственно, таких я челоблизами и именую, в строгом смысле слова), то непременно с фигой в кармане и непостижимо каверзным планом каких-то дел или делишек, которые нормальным людям и в голову не придут.

Психику, что ли, эти линзы меняют?

А, впрочем, вполне может быть, что я и ошибаюсь. Очень бы, кстати говоря, хотелось. Откликнитесь, единомышленники!

И на что это, скажите на милость, похоже? Бездарный пасквиль, да и только. И очень «актуальный» — ага, под Новый год только и читать такую дребедень. Что за «челоблиз» такой, какая еще безответственность, какое «вождение за нос»? Это же чистой воды подтасовка фактов! Я, как человек со зрением -5,75 на правом глазу и -7,25 на левом, совершенно ответственно заявляю, что почти всю сознательную жизнь провел в незаконно оклеветанных автором очках и ни на что не жалуюсь. Более того, от лица всего здравомыслящего сообщества близорукой интеллигенции имею честь сообщить о намерении подать в суд на пасквилянта и его печатных приспешников. Подобное тщетное и зловредное бумагомарание следует пресекать на корню!

И куда только смотрит милиция?!..

Из речи Щ.Щ.Беззрачковского,
председателя первого съезда движения
«За свободу ношения очков (и средств, их замещающих)»

Декабрь 2005 г.

Возвращение

Рассказ

Душным июльским вечером Ананий Кондратьевич Стручков, интеллигент в четвертом поколении, стиснутый в троллейбусной давке со всех мыслимых и немыслимых сторон, ухитрился-таки щеголевато, не без выделанности, справиться о времени у купленного по случаю загранкомандировки брегета.

«И к чему мне знать время в эту минуту и… в такой обстановке?» — подивился сам на себя Ананий Кондратьевич — и, однако ж, успел заметить в ту секунду, как стрелки часов разбили циферблат аккурат на две половинки, точно вытянувшись в струнку.

«Ну и что мне с того, что сейчас шесть часов?» — продолжал терзать себя вопросами господин Стручков, сознавая, впрочем, вполне причину собственной раздраженности. Позади него как-то особенно сильно и безудержно активничала грузная не по годам молодая дама, в попытке отвоевать — и, признаться, попытке небезуспешной — лишний клочок пространства у нашего худосочного героя.

Такая нарочитость, приправленная, как бывает в подобных случаях, сознанием собственной правоты, не могла не возмущать господина Стручкова, имевшего на сей счет особое мнение, которое он держал при себе из учтивости, памятуя о своем высоком звании интеллигента. Настойчивая дамочка тем временем, безошибочно уловив слабину оппонента всей широтой своего крупа, при помощи этого последнего теснила бедного Анания Кондратьевича изо всех сил.

С каждой секундой положение его становилось все более невыносимым и даже критическим: вцепившись одною рукою в ускользавший то и дело липкий поручень и зажавши другою габаритный дорожный баул, интеллигент Стручков, взмыленный до седьмого пота, был не в силах совладать с обнаглевшей вконец «мадам Грицацуевой», которую он отчего-то осмелился окрестить именно так, хоть и не мог разглядеть ее вполне, дабы оценить всю точность пришедшей на ум ассоциации. Да и до этого ли ему было? Чуть удерживаясь на цыпочках, Ананий Кондратьевич предчувствовал, что и это еще не конец его мучений — и, конечно же, в этом не ошибся.

Водитель троллейбуса что-то очень уж неловко и резко остановил свою махину на очередной из остановок. Господин Стручков от неожиданности только и успел, что оторвать одну ногу от пола, чтобы другою упереться поосновательнее и не дать себе упасть.

Вслед за этим маневром командир «рогатого» тем безразлично-гнусавым манером, который присущ, пожалуй, одним лишь работникам общественного транспорта и составляет непременную часть их квалификации, счел нужным объявить:

«Следующая остановка – « Гороховый откос ». Просьба готовиться к выходу заблаговременно».

«« Гороховый откос »? Так, значит, моя, « Бобовые поля », уже через одну? Эх, поскорей бы уж!..» — как мог, приободрил себя интеллигент Стручков. А надобно заметить, что в физических истязаниях своих дошел он до последней точки — той самой, на которую едва-едва опиралась его левая нога. А что ж случилось с правой? Да самая что ни на есть неблаговиднейшая штуковина: оторвав оную конечность для удержания равновесия, Ананий Кондратьевич не смог уж вернуть ее на прежнее место. И вновь тут не обошлось без рокового участия «мадам Грицацуевой». Та улучила момент и самым непостижимым образом втиснула в освободившийся квадратный сантиметр свою челночную сумищу.

Обнаружив это, интеллигент Стручков, скрепя сердце, принял важное для себя решение не пасть ниже последнего мерзавца, но, явив собою пример истинного благородства, ни за что на свете не коснуться ногою чужой вещи.

На этом и порешив, Ананий Кондратьевич поджал свою благородную конечность и продолжил путь в сей импозантной и возвышенной позе. В эти последние секунды изрядно затянувшейся поездки в многоумную интеллигентскую голову в отчаянии лезли самые нелепые и наистраннейшие мысли и ассоциации. Да вот, к примеру, хоть и такая, орнитологическая. Ананию Кондратьевичу вдруг представилось, что поза его в удивительной точности копирует позу цапли. И далее — непонятно и к чему и в какой связи — эта имевшая право на жизнь аналогия была продолжена совсем уж невообразимым образом:

«Да, в эту минуту, — убеждал себя интеллигент Стручков, — я, должно быть, чрезвычайно похож на цаплю — эту… эту благороднейшую из птиц, одно только созерцание коей дает человечеству возможность вновь обрести чувство прекрасного и воссоединиться с первозданной природой во всей ее полноте и гармонии».

После такого вольнодумного, в сущности, монолога наш герой отчего-то смешался и как будто даже застыдился сам себя.

«Не пристало мне, интеллигенту в четвертом поколении, сравнивать себя с какой-то… цаплей — не отрицаю, благородной из птиц, но, во-первых, только одной из и, во-вторых, ни при каких обстоятельствах не могущей быть равной представителю рода человеческого!..»

Следующей мыслью его должна была, вероятно, стать: «И отчего мне в голову лезет такая дребедень?» — но до этого, по счастью для себя, интеллигент Стручков додуматься уж не успел. В салоне послышался давешний водительский голос: » « Бобовые поля ». Тем, кто выходит, желаю счастливого пути».

«Будто нарочно надо мной издевается», — промелькнуло в мозгу у почти бездыханного Анания Кондратьевича, засуетившегося к выходу что было мочи. Однако треклятый троллейбус не хотел выпускать господина Стручкова просто так и послал на его голову еще одну пренеприятнейшую оказию.

По правую сторону от Анания Кондратьевича всю дорогу вместе с ним ехал невзрачный с виду молодой человек, который если и мог хоть чем-то обратить на себя внимание, то только двумя обстоятельствами: беспрестанной, отчасти даже нервической работой челюстного аппарата и широкими брюками с тысячью и одним карманом, в каждом из которых помещалось по бутылке с пивом.

«Куда тебе столько, ты же лопнешь, деточка», — вертелось поначалу на языке, но потом вспоминалось, что это не из той оперы — пардон, не из той рекламы. «Пожалуй, что этот из « продвинутых » будет», — и все сразу вставало на свои места.

И надо же было такому случиться, что пресловутая конечность «а-ля цапля» подавшегося вперед Анания Кондратьевича зацепилась за один из нижних карманов этого атрибута молодежной «продвинутости». И не просто зацепилась, а застряла — и застряла, на беду, основательно. Не уловив сути произошедшего и списав тяжесть протискивания на толчею скопившегося люда, интеллигент Стручков с упертостью пассажира, которому непременно нужно сойти сейчас и во что бы то ни стало, так сильно дернул вперед, что нога «продвинутого» поехала, заставив того пребольно прикусить язык и приставными шажками засеменить вслед за невменяемым Ананием Кондратьевичем. Новообразованное трехногое существо о двух головах в мгновение ока расчистило перед собой дорогу и оказалось перед раскрытой вот уже добрых секунд сорок троллейбусной дверью.

Потерявший было вначале дар речи, парень внезапно встрепенулся и тотчас дал волю своим «продвинутым» чувствам. Самыми мягкими из адресованных интеллигенту Стручкову слов были следующие: «Дядя, протри глаза и отцепись от меня!» Поднялась целая волна возмущения в защиту штанов страдающего подростка; среди прочих криков можно было услышать и трогательное взвизгивание «мадам Грицацуевой»:

«Этот гражданин и мне всю дорогу мешал ехать!..»

Интеллигент Стручков, уже в дверях, как-то смутно прочувствовал, что вся эта порция людского гнева обращена в его сторону. Обернувшись назад, Ананий Кондратьевич столкнулся лицом с икривившейся прыщавой рожей подростка, обеими руками тщетно старавшегося извлечь правую интеллигентскую ногу из кармана своих роскошных шаровар.

Молодчина Стручков ничтоже сумняшеся просек патовую диспозицию в самый ее корень и молниеносно соединил усилия по спасению ноги своей с «продвинутыми» потугами. Ситуация разрешилась окончательно в считанные секунды — и вполне трагически для обоих: карман брюк разодрался по швам, и Ананий Кондратьевич по инерции вывалился из дверей, с размаху споткнулся о бордюр проезжей части и распластался ничком на тротуаре. Но и это было еще не все. Перед тем как повалиться навзничь, интеллигент Стручков совершенно нечаянно поддел ногой бутылку из треснувшего кармана — да так, что та, взмыв в воздух вслед за ним, с ним же рядом и приземлилась, разбившись об асфальт и обдав Анания Кондратьевича полулитром пивных брызг.

На бедного парня тяжело было смотреть: он не по годам смиренно и даже филоcофически поджал нижнюю губу да так и исчез за захлопнувшейся дверью отъезжающего троллейбуса.

Трагедия же Анания Кондратьевича не шла ни в какое сравнение с молодеческой. Как! Вернуться из командировки в Лондон таким постыдным и непостижимым образом! С ссадинами на руках, в потертой одежде и вдобавок с неизгладимой хмельной отдушкой! Да что на все это скажет Аграфена Ильинична, в эту минуту, должно быть, покойно дожидающаяся своего любимого Анания Кондратьевича (супруги обращались между собой по имени-отчеству и неизменно на «вы»)?

«Да это ужас какой-то! Подумает еще, что я изволил напиться с дороги по случаю возвращения! А, впрочем, что же это я так волнуюсь? Аграфена Ильинична, ангел мой, все поймет и рассудит, когда поведаю я ей все, как на духу. Да-да, именно что на духу! Правда — она ведь завсегда во стократ лучше сойдет».

Тем самым себя несколько успокоив, интеллигент Стручков совершенно справедливо прикинул, что негоже ему хоть секундой долее задерживаться в своем лежачем положении. Встав на ноги, Ананий Кондратьевич принялся было отряхиваться да поправляться, как вдруг в голове его как будто прострелило.

«Страница 56, раздел второй, глава третья – « Поведение в общественных местах »», — пробормотал себе под нос Ананий Кондратьевич, припомнив вычитанные в фамильной книге этикета правила, выученные им наизусть с младых ногтей.

В той своей части, которая пришла на ум господину Стручкову, книга рассказывала о недопустимости приведения себя в порядок в местаx общественного пользования, или, говоря попросту, не по-интеллигентски, — о недопустимости оправляться на людях.

«Но как тогда быть, когда приличный человек, как… как я, попал в подобное моему положение — пусть и в общественном месте, но при отсутствии, так сказать, посторонних лиц? Имею я право или нет?..» — смутился совсем Ананий Кондратьевич, силясь и не будучи в состоянии отыскать в голове своей подходящий случаю постулат. Фамильная книга, увы, таких двусмысленных ситуаций не касалась, что низвело этикетопослушного интеллигента Стручкова до грани отчаяния.

Неизвестно, как выкрутился бы в итоге господин Стручков, если бы на его счастье на пустынном до той поры проспекте не показалась девушка лет 19-ти, не больше, — и отметим к слову, что прехорошенькая. Сомнения Анания Кондратьевича были разрешены: теперь, «при посторонних» (пусть это и был всего один человек) на отряхивание и очистку налагалось самое строгое табу — вот где книжная наука вступала в свои полные права.

Обрадовавшись всей этой (между нами будь сказано) околесице, интеллигент Стручков решился незамедлительно отправиться прямиком домой — не стоять же ему было на месте в таком виде? Да и час, право, был уже не ранний; чего доброго, Аграфена Ильинична взволнуется! Но все планы Анания Кондратьевича — и уже в который раз за этот вечер! — свернули в какую-то другую сторону. Интеллигент Стручков все более пристально присматривался к приближавшейся ему навстречу «спасительнице» — и все менее и менее хотелось ему думать о чем-то еще. Сияющая красота прекрасной незнакомки повергла в тартарары всю книжную степенность нашего героя, который — о, ужас! — даже посмел обернуться вслед прошедшей, будто какой-то мальчишка!

В этой точке своего интеллигентского падения Ананий Кондратьевич вздрогнул и, словно развеяв незримые колдовские чары, вновь овладел собой. Мысленно терзая батогами свою съежившуюся совесть, интеллигент Стручков, однако же, не без удовольствия вспомнил о своем недавнем видении. Сразу же этого и устыдившись и ни разу более не обернувшись, аскет Стручков навострил-таки лыжи домой и пошел восвояси.

Торопиться как-то не хотелось. До дома оставалось не долее 10 минут пешим ходом, и Ананий Кондратьевич пожелал растянуть удовольствие от прогулки по тихим и пустынным улочкам, давно не виденным, но столь знакомым и уютным. Будет нелишним сказать, что в силу своей пустынности и обезлюденности улочки эти выигрывали еще более в глазах натерпевшегося и отнюдь не безупречного на вид господина Стручкова.

Но нет, ностальгическим порывам интеллигентской души не суждено было разыграться в этот вечер в полной мере. Совсем скоро Ананий Кондратьевич чуть не наскочил на вынырнувшего откуда-то из подворотни мужлана за сорок, с порядочно подвыпитым видом и измятым от оспы лицом. Этого субчика Ананию Кондратьевичу видеть раньше не доводилось, но он и не собирался особо терзаться по этому поводу. «Не знаем — вот и пройдем мимо,» — заметил про себя господин Стручков, но подгулявший субъект, кажется, уж не прочь был затеять и разговор. И точно: одновременно с самогонным запахом до Анания Кондратьевича дошли сказанные нарочито развязно слова:

— А что, любезнейший, не найдется ли у вас прикурить?

Для интеллигента Стручкова, табака ни разу в жизни не пробовавшего, ответ, казалось бы, был очевиден, но тут его заняло одно соображение, в котором он по неопытности своей был совсем не уверен: «прикурить» — это ведь не просьба дать сигарету, но всего лишь огоньку, если таковой имеется?

«Или не так?» — засомневался Ананий Кондратьевич.

Сомнения его подтверждались все более, поскольку ни в руках, ни в зубах у дяди не было не то что сигареты, но даже хоть бы и папироски какой али захудалого «бычка».

«Чего от меня в действительности хочет этот тип?» — напрягся пуще давешнего Ананий Кондратьевич, по-прежнему не произнося ни слова в ответ. Молчаливая напряженность нашего интеллигента постепенно начинала раздражать «типа», и следующая реплика незадавшегося диалога снова осталась за ним.

— Так чего же изволите молчать? Коли есть прикурить — так любезнейше прошу и кланяюсь в ноги, коли нет — так извольте тотчас ретироваться.

Интеллигент Стручков, которому ужас как не понравилось это «ретироваться», предпочел, тем не менее, вариант второй, смягчив его и как-то наскоро промолвив:

— Да, сударь, я, пожалуй, пойду, и вправду не будучи в силах вам помочь.

Слова эти завели «типа» еще больше, и тот, переходя на «ты», не захотел уж отпускать Анания Кондратьевича за просто так.

— «Сударь», «не будучи в силах помочь» — и откуда только слов таких набрался? Нету прикурить, елы-палы, — так и шел бы себе дальше, не задерживал честных людей. А то приглядывается, будто ищейка, а потом — нате вам: ничего-де, «сударь», нет, гол как сокол и «не в силах». Так «не в силах» — и нечего притворяться, голову мне морочить! Ишь ты, выискался! Видали мы таких, словастых-то!

Разговор принимал совсем уж бесперспективный для господина Стручкова оборот, — и тот, словно оправдываясь, поспешил заметить:

— Простите, если чем обидел. Вы в своем праве — я, впрочем, тоже. Предлагаю за сим разойтись своими дорогами.

— Ах, ты, каналья! Еще будешь мне указывать, куда идти?! «В своем праве» — лоску-то не слишком будет, по ваньке ли кафтан? Культурным прикидывается, а от самого так и тащит пивом!

При этих словах мужлан раздухарился окончательно и замахал своими громадными кулачищами, познакомиться с которыми интеллигенту Стручкову не приглянулось с первого же взгляда. Наступал решительный момент, и Ананий Кондратьевич всем своим интеллигентским нутром чувствовал необходимость резкой перемены тактики. И нашелся же наш герой, отдадим ему должное!

Вспомнилось ему, как в далеком, еще до знакомства с «фамильной книгой», детстве любили они с ребятами передразнивать на свой лад всегдашних «героев» больших дорог: проходимцев, пьянчуг и прочих прощелыг — используя, разумеется, соответствующие фигуры и обороты речи, не всегда приличные, но по младости лет столь желанные и даже необходимейшие. Однажды отец Анания Кондратьевича, застав своего сына за таким постыдным лицедейством, определил тому порядочного ремешка и в ближайшее впоследствии время познакомил с той самой досточтимой фамильной реликвией. С тех пор иными категориями, окромя сих фамильных, Ананию Кондратьевичу мыслить больше не доводилось. Но воспоминания о былом, слава Богу, из памяти не исчезли.

Итак, без заминки откопав в своем гладко выбритом хранилище серого вещества необходимую для самообороны информацию, Ананий Кондратьевич Стручков, интеллигент в четвертом поколении, предстал совсем другим человеком. Следующая фраза и, главное, та суррогатно-блатная манера, которой она была произнесена, перевернули ход дискурса с ног на самое темечко.

— Слушай, кореш, я готов, конечно, все тебе по-свойски спустить, но оскорбления, учти, не потерплю. Хотел я с тобой не как с шавкой балакать, а как с нормальным, порядочным человеком. Но, видать, нельзя с нашим братом нормальным-то прикинуться — сразу в злость да за кулаки. Эх, Расея!.. — не зная чего и прибавить, интеллигент Стручков решил взять жестом и, с чрезвычайно расстроенным видом, позерски махнул рукой. И — ничего, сгодилось и это.

Перемена, случившаяся в «кореше» Анания Кондратьевича, была просто невообразимой. Тот спрятал кулаки, переменился в лице и заговорил не то что по-иному, а так-таки и заблеял!

— Так ты б сразу, брат, дал знать, что из наших да добродетельных будешь, а то я вон как, обознавшись, на тебя понаехал… аж неловко.

Но безжалостный интеллигент Стручков решил уж про себя развить атаку до конца, чтоб было наверняка:

— Нет, брат, я хочу, чтобы ты меня всегда и по-хорошему мог понимать, а не только когда по-нашенски трепаться начинаю. А тебе все — лишь бы разжевали да в рот положили! Да толку от этого никакого, только дух ослабляет. В общем, учись, учись распознавать своих в любой ситуации и под любой личиной. Понял меня?! — гаркнул что было силы интеллигент Стручков, чувствуя, что хрипнет и больше не в силах продолжать свой спич на такой щекотливой ноте. Но цели он, очевидно, достиг сверх ожидаемой, чем и не преминул слегка пощекотать свое уязвленное честолюбие.

Пристыженный и вконец изничтожившийся «кореш» разомлел окончательно, чему виной, среди прочего, было и принятое намедни на грудь.

— Эх, люблю я тебя, как родного брата, после такого наиблагороднейшего поступка. На таких, как ты, и держится вся наша… э-э-э… корпорация — а больше ведь и не на ком!.. Да далеко ли ты отседова живешь?

— Да нет, совсем недалёко, — не пожелал уточнять Ананий Кондратьевич.

— Ну, ладно, бывай, еще раз спасибо тебе на добром деле. А, вот еще что. Ты… это, заходи ко мне, коли время выберешь. Я тебе всегда рад буду.

И с последними словами «корефан» протянул оторопевшему в свой черед господину Стручкову свою визитную карточку, чего тот мог ожидать менее всего на свете.

Растроганно стиснув в своих объятиях онемевшее интеллигентское тело, «кореш» разве что не поцеловал своего нового «брата», утер выступившую скупую слезу и, не произнеся более ни слова, побрел прочь.

Ананий Кондратьевич, переставший что-либо понимать, во второй раз за вечер взглянул на брегет: тот мерно отстукивал последние минутки уходящего седьмого часа. Припомнив, что в последний раз смотрел время в шесть часов вечера, господин Стручков усмехнулся, рассудив, что происшествий последних шестидесяти минут, да и то неполных, хватило бы, возможно, на всю его оставшуюся интеллигентскую жизнь.

Но и сейчас покоя ему было не видать. Машинально бросив взгляд на оставленную «корешем» визитку, Ананий Кондратьевич прочел в первых двух строках совсем уж невероятное:

Костыльков Сколиоз Осанович,
подполковник МВД
…

Анания Кондратьевича бросило в холодный пот.

— Черт-те знает что, а не страна! — не без умиления и не без какой-то неизъяснимой гордости вымолвил интеллигент Стручков.

Мысли его, однако, столь же быстро вернулись в привычную, заезженную интеллигентскую колею:

— И что только подумает на все это Аграфена Ильинична! А ведь придется, придется ей все рассказать! Все, все без остатка!..

Март 2005 г.

Об авторе:

Краснов Денис

Родился в 1984 г. в Комсомольске-на-Амуре.

Студент факультета международных отношений Нижегородского государственного университета им. Н.И.Лобачевского.

Лауреат конкурса эссе, организованного Представительством Европейской Комиссии в Москве (2004 г.)

Общественно-политический обозреватель газеты «Нижегородская правда»