Жаркий июньский полдень. Перекресток в центре большого сибирского города. Машин и пешеходов мало, то ли потому что обеденное время, то ли потому что жарко. Хочется как можно быстрее оказаться в прохладе старого деревянного дома, набросить халатик, поесть чего-нибудь вкусненького и… сесть готовиться к экзамену. Последнему в этой сессии, а потом…! Потом, недели через три, она поедет к деду на Волгу, а оттуда вместе едут на большой сбор родственников в Алма-Ату. Вера очень любила деда, дед очень-очень любил Веру, деда любила бабушка, с которой Вера жила, но дед уже двадцать пять лет жил с другой женщиной. В общем, Вера была любимицей у своих дедушек-бабушек и пяти тетушек. Родители её жили отдельно, на Крайнем Севере и, наверное, тоже любили Веру, но она в этом не была уверена, так как родителей видела редко – раз в три года.
«Ну, опять что-то случилось, раз мама Тоня меня в окно высматривает», – Вера уже шла под окнами старого деревянного, на каменном фундаменте, дома. Мама Тоня, так Вера звала бабушку, мелькнула в окне и, когда Вера вошла в кухню, уже ждала её в дверях комнаты.
– Вера, у тебя экзамен завтра?
– Мам, ну ты же знаешь лучше меня, когда и какой у меня экзамен. Да, завтра последний экзамен.
– Значит, послезавтра вы с Лёлей уезжаете в Алма-Ату.
– А дед! Я же к нему должна ехать сначала. Что случилось-то?
– Со своим ненаглядным дедом встретишься в Алма-Ате. Случилось. Василий вернулся.
– Это еще кто? Я уже вроде всех родственников выучила, но никакого Василия не знаю.
– Успею – расскажу, не успею – Лёля расскажет в дороге. Ешь и садись заниматься.
Бабушка у Веры человек суровый – бывшая сельская учительница. Высокая, статная, с тугим узлом седых волос. Тонкие черты лица, идеальная форма ноги, узкие запястья и щиколотки выдавали дворянское происхождение. Вместо колыбельных маленькой Вере читали перед сном что-нибудь из Пушкина, бабушка знала наизусть всего «Онегина». Не смотря на Верины двадцать лет, длина платья, прическа и количество косметики Веры строго регламентировалось мамой Тоней.

Экзамен сдан, билет куплен. Да здравствуют каникулы! На вокзал Веру и Лёлю провожали мама Тоня и Алексей. С Алексеем Вера дружила уже три года, с первого курса. Дружили спокойно, обдуманно, без глупостей (так думала мама Тоня). Все знали, что после пятого курса молодые поженятся, и будут спокойно жить-поживать, детей и добро наживать.
– Лёля, ты там посмотри, как у Саши со здоровьем, – тихонечко сказала бабушка Лёле. Лёля, Валентина Павловна, – родная сестра деда и крестная Веры.
– Тоня, я и привет от тебя передам. Он рад будет.
– Никаких приветов. Еще чего, не заслужил.
– Тоня, ведь уже двадцать пять лет прошло, пора бы и смириться.
– С чем смириться? С предательством? Никогда.
– Ну, ладно, ладно не передам. Вера, хватит прощаться, пошли в вагон.

«Колеса вздыхают на стыках, Уносятся вдаль города, Мне хочется… мне хочется…», – Лёля, помоги, муза убежала. – Вера любила поезда, любила дорогу, любые поездки, даже в трамвае: «Голова свободная, думать никто не мешает».
– Лёля, так кто же такой этот Василий? Ты же обещала рассказать.
Лёля, темноволосая красавица с лицом киноартистки тридцатых годов, Веру не просто любила, – она была Вериным ангелом хранителем и принимала в её судьбе большое, если не сказать, первостепенное участие.
– В каждой семье, Верочка, а особенно в больших семьях, есть семейные тайны. Большие или маленькие, страшные или просто неприятные, но есть. В нашей семье эта история тайной не считается, но и особенно не афишируется. Без подробностей, в двух словах.
В той комнате, где вы с мамой Тоней сейчас живете, в середине двадцатых годов жила Мила, ты её знаешь, это одна из нас, из четырёх сестер Алабаевых. Жила она с мужем, с Василием. Вася в то время был красавцем-военным, женщины по нему с ума сходили, а он выбрал нашу тихоню Милочку. Когда у них Славка родился, Мила вызвала к себе в помощь младшую сестру, Фаю. Ну, вот…
– Ну, и что? Тайна-то где?
– Ну, а потом, они все уехали в Алма-Ату… Там, у Фаи родился Костик…
– А Вася оказался женщиной… Тайна где?
– Вера, ты только постарайся понять правильно, понять и принять… У Славки и Костика отчество Васильевич… Мила еще раз выходила замуж, но не удачно, муж сильно пил, а Фая так замужем и не была. Теперь Вася вернулся. Мила написала: «Вернулся навсегда». Больше пока ничего не знаю.
– Ты хочешь сказать, что… Не может быть… Две сестры, у каждой по сыну и один отец? Но тетя Фая и тетя Мила… они же жить друг без друга и дня не могут! Как же тетя Мила могла простить их, сестру и мужа!
За окном так же бежали деревья и поля, небо было серо-голубое….
Вера смотрела в окно и пыталась представить себе, что бы она испытала, если бы оказалась на месте Милы… или Фаи… Узнать, что её Леша был с … Нет, нет, нет…! Это ужасно! Она бы никогда не простила ни его, ни её. Её казалось, что это она только что узнала об измене мужа, о предательстве сестры. Отчаяние, обида …. Она же видела сестер всегда вместе, они неразлучны, они так любят друг друга. А дети? Сыновья получили хорошее образование, уехали в Москву, занимают немаленькие посты, женаты, есть дети, и они… Они всегда приезжали в Алма-Ату вместе и вместе уезжали. В Москве…И Василий уехал в Москву? Значит, это Василий им помогает!
– Леля, а Костя и Слава знают, что у них… отец один?
– Конечно. Они к отцу очень хорошо относятся. У него в той семье, в Москве, детей не было, так мальчиков и жена его, царствие ей небесное, любила, помогала им.
За вагонным стеклом быстро опускалась ночь, и скоро только свет из окон слегка выхватывал из темноты встречные кусты, белые пятнышки цветов, белесые пригорки и редкие стволы деревьев. Вера молча смотрела в темноту. Леля сидела напротив, смотрела в тоже окно, и не трогала Веру: «Пусть поразмышляет «бабушкина внучка», а то в «розовых очках» ей тяжеленько придется в жизни…»

Василий шел по неширокой, тенистой и чистой улице Талгара. Он старался почувствовать, услышать тот яблочный запах, тот воздух садов, который преследовал его всю жизнь. В небольшом промышленном городе в Подмосковье садов не было и яблоками не пахло, но каждый раз, когда к нему приезжали сыновья, этот прозрачно-тяжелый, настоянный на фруктах запах Талгара возвращался к Василию. Прожил он здесь совсем немного, два года и уехал. Правильно ли он тогда сделал? Он не знает этого до сих пор.
Василий открыл калитку и вошел во двор небольшого дома. Под навесом, увитым зеленью, за накрытым столом, сидели две пожилые женщины. Они сидели напротив друг друга, одинаково торжественно, выпрямив спины и положив сомкнутые руки на стол.
– Проходи, Вася, садись, – пригласила Фая. Маленькая, худенькая и миниатюрная как девочка-подросток, в белоснежной кофточке, в яркой широкой юбке, с короткой стрижкой… «Седая, совсем седая… девочка-припевочка…», – вздохнул про себя Василий.
– Ну, здравствуй, Вася. Не думали мы с Милой, что увидимся когда-нибудь с тобой, но встрече нашей рады. Давайте, выпьем за встречу, закусим, а потом и поговорим. «Всё также верховодит, всё знает, всё умеет, а на самом деле…девочка, «девочка- припевочка», ранимая и беззащитная», – думал Вася, уже сидя во главе стола перед полной тарелкой его любимых мант с мясом и тыквой.
«А, Милочка, такая же тихоня и красавица. Постарела, конечно, но настоящую красоту годы не берут», – он потихоньку разглядывал Милу, сидевшую справа от него и еще ни сказавшую, ни слова.
За обедом говорили о сыновьях, о внуках. Мила оживилась, начала рассказывать о годовалом Даньке, с которым недавно приезжал сын со снохой. Фая принесла большое блюдо с черешней, поставила перед каждым по тарелочке с клубникой.
– Ну, всё. Любимая тема. Мила может бесконечно рассказывать, какие у неё удивительные и талантливые внуки. Да мои не хуже! Давайте к делу. Слушаем тебя, Василий.
– Да, что меня слушать, я же всё написал вам. Как жена умерла, продал всё, и квартиру и машину, детям деньги отдал, а себе крошечный домик купил. Думал, доживу один, дети рядом, восемьдесят километров до Москвы всего… Но, оказалось, не могу. Как что повернулось внутри меня – всё вернулось, и Новосибирск, и вы, и Талгар… Совсем с ума сходить стал, как во сне жил. А потом оказалось, что не зря прошлое возвращаться стало вот так, не давая мне покоя. Стал я часто болеть, диагноз мне поставили не очень хороший. Что будет дальше, не знаю, и врачи молчат, но, видно, пришло время итоги подводить. Я решился. Домик продал и приехал к вам. Здесь куплю какое-нибудь жилье, полдомика или комнату и буду около вас доживать. Я вас не обременю, деньги у меня есть, если что, найму сиделку.
– Ты, Вася, умирать-то подожди, что ты за упокой-то начал. Приехал и приехал, значит так надо. Мила, а ты чего молчишь? Ты-то что думаешь?
Мила смахнула ладонью крошки, разгладила несуществующие морщинки на скатерти.
– Я, Вася, твоя первая законная жена, Фая не обижайся. Сорок лет назад я попросила тебя уехать. И ты, и Фая согласились, что так будет лучше и для всех нас, и для детей. Жизнь почти прожита, детей мы вырастили. Плохо ли, хорошо ли, но мы обязанности и перед собой, и перед другими выполнили. Сорок лет назад я попросила Василия уехать, а сейчас прошу остаться. Остаться здесь, у меня, в этом доме. Впереди у нас старость, и никто не знает какая она будет, а трудности легче вдвоём…, втроем переживать. Не захочешь под одной крышей со мной жить – не обижусь, постараюсь понять… Как тогда, сорок лет назад, хотела тебя понять…
Помолчали. Василий взглянул на Фаю.
– Мила хорошо предлагает. Чего тебе где-то по чужим квартирам мыкаться, когда здесь…родные люди. Живите вместе. Я около вас буду, поди не прогоните, – стараясь незаметно смахнуть слезу, улыбнулась Фая.
– Спасибо вам… родные мои.., – Василий стал что-то искать в кармане пиджака, стараясь скрыть слезы.
– Решено, вопрос закрыт. Давайте теперь о гостях, – совсем скоро будут, я уже и телеграммы с днями приезда получила и от Вали с Верочкой, и от Саши, сейчас принесу. – Мила тяжело поднялась из-за стола, постояла, сделала несколько шагов, опираясь о стол, и медленно пошла в дом.
Василий и Фая смотрели ей вслед.
– Ноги у Милы болят, сосуды совсем плохие, но не жалуется, все сама, говорит, что останавливаться нельзя, а то «обезножит».
– Ничего. Я теперь здесь, помогу. Силы пока у меня есть, вам в тягость не буду. Главное, что в последнюю минуту успею прощенья у вас попросить…, у всех…
– Ну, Вася, придется мне за тебя взяться, а то ты со своей «смертной» темой такую тоску нам нагонишь!

Через два дня в этом же дворе, под зеленым навесом стоял большой празднично накрытый стол. И за этим столом сидело уже не три человека, а в три раза больше.
Во главе стола, в строгом темно-синем шифоном платье с белым нарядным воротником сидела Мила. Слева от неё, отдохнувший и помолодевший, командовал кувшинами и графинами с разными домашними винами, Василий. Следующий стул за Василием всё время пустовал – там должна сидеть Фая, но она все время бегала между кухней и столом, успевая произносить тосты и подкладывать «вкусненькие кусочки Верунчику», которая сидела рядом. Ну, а по другу сторону от Веры сидел, конечно, любимый дед Саша, крепкий, как гриб-боровик, старший брат всех сестер Алабаевых.
Напротив Веры сидела еще одна сестра, Нина Павловна с мужем и красавица Лёля.
Разговоры, смех, шум, со всех сторон слышалось: «А помнишь.… А Валя-то.… А этот-то, теперь знаешь где…». Стемнело, зажгли лампочки, «сменили стол», то есть убрали закуски и принесли чай, варенья, компоты, напитки, черешню. Желающие бегали в кухню к холодильнику за мороженым.
Вера принесла себе мороженое, присела к столу так, чтобы ей было видно всех. Вокруг была так темно, что стол и все, сидящие за ним, казалось, находятся посредине необитаемого пространства и живут своей, отгороженной от всех жизнью. Она смотрела на оживленные, счастливые лица родных и не могла себе представить, что когда-нибудь их не будет. Совсем не будет… Никогда… Если бы Василий Иванович не приехал сейчас, то ни тётя Фая, ни тетя Мила, ни сам Вася не услышали бы тех слов, которые они уже сказали друг другу или еще скажут. Лёля сейчас тихонечко рассказывает деду про маму Тоню, а он всё спрашивает и спрашивает её о разных мелочах. Верочка вглядывалась в лица, слушала разговоры, улыбалась вместе со всеми и не знала…
Вера и не могла знать и даже не могла предположить, что через тридцать пять лет, такой же июньский день, и такой же темный и теплый вечер она проведет со своим Алешей. Они будут вместе один день и один вечер, после двадцати лет разлуки. Разлуки по обоюдному согласию. Они успеют сказать друг другу все слова, которые хотели сказать и должны были услышать.
Один день и один вечер… Через месяц после их встречи Алексей уснет и не проснется.
«Легко ушел» – скажет врач. «С легкой душой ушел, а я осталась… с легкой душой», – подумает Вера.