Книга есть то место, где писатель отдает свой голос молчанию. Э. Жабе
Бежал. Радостно, отвязанно. По шпальной лестнице с низкими перилами. Шпарил снизу справа, зато влево вверх. Так, что только перегоны, различные по длине и красивости, канали в Лету.
Неожиданно взгляд, устремленный в паровозное прошлое, уперся. В белый треугольничек. Сигнальный знак?
Протер глаза и увидел. Трусики, тесные-тесные. На загорелой, объемом, в смысле окружностью, 93 сантиметра. Выше – 69. Еще выше – 86. Может быть, и рост, как у Венеры – 164?
Женщины, как сны. Никогда не бывают такими, какими хочешь их видеть. Глубоко удивился и стал терять скорость. И слюни.
Тут, она повела. Двухтыквенным бюстом с бегущей надписью: «Долой, кто боится… нам в титьки вцепиться!» Потом развернулась и сказала. В мегафон:
– Не очень я красивая. Но если, дорогой, меня не изнасилуешь, то дам. Меж ног. Ногой!
И он вынужден был. Спросить:
– Неужели нет другого выхода?
Никто его не услышал. А эта приступила. Жирными пальцами трогать все такое. И все на свете. Да как покатилась. Со смеху.
Он обиженно проснулся. Оказалось, задремал после обеда.
Отбрасывает журнал с публикацией архива Константина Воробьева, вскакивает с дивана, бежит на кухню своей однокомнатной берлоги. Готовит еду, мелет в кофемолке яичную скорлупу для ежедневного приема вместе с десятком других витаминов и микроэлементов, подбирает с коврового покрытия седые волосы. Снова лезет под одеяло. Перечитывает.
«Все великое и даже мало-мальски значительное в литературе было создано в протесте… в оппозиции к тому духу времени, в котором оно создавалось…»
«О, как же мучительно хочется связать воедино всех этих «кавалеров золотых звезд», «троих в серых шинелях», «иванов ивановичей» и прочее и прочее и с «первой радостью» – радостью хозяйки, очистившей свою хату от мусора, – по «поднятой целине» русской земли оттащить их «далеко от Москвы», и утопить в самом глубоком и темном месте океана!..»
«Послать всех, – особенно тех, кто тебя «вытащил», к такой матери, ибо «вытащил» себя – ты сам, и написать такое, которое повергнет твоих «друзей» в состояние удивленного, молчаливого, тайного или явного – это их дело – восхищения…»
Приходят сумерки, он лежит в тишине, рассекаемой свистом водопроводных кранов за стеной, пробиваемой дробью каблучков за дверью, думает:
«Правильно. И мне. Вот именно. Я сам бы это…» – и чувствует, как снова наваливается страх. Страх за прожитое. Сколько же он их, дурных легкомыслей-поступков наворочал?
Вспоминает. Вспоминает. Господи! Неужели вся жизнь его – сплошная дорога выбрыков да спотыканий? У других людей – как у людей… Стоп!
Находит выписку из Евгения Замятина: «Жить тихо и спокойно, как другие? Кто это другие? Ерунда. Никто не живет, как другие…» – и успокаивается, освобождаясь от агонизирующего страха.
Потому что понимает: он – не другие. И не был бы он самим собой, если б не надумал и наделал всех тех несуразиц, о которых совестливо и вспомнить страшно.
Как инженер, экономист, администратор,
Я в жизни все спланировать бы мог,
Не распыляться в страсти, силы зря не тратить,
А все вложить в карьеру, как в рывок.
Я мог бы стать… Не все равно ли, кем конкретно?
Вождем, ведущим хитро умный бой…
Величиной ученой в области секретной…
Лишь перестал бы быть самим собой!
Чем, как не правдой о своем негодяйстве, искупить грех? Он снова вскакивает и на чистом листе выводит:
ДОРОГИ НЕЕЗЖЕНОЙ ЗОВ
Поэма
Ниже и правее – эпиграфы: «Если не знаешь, что сказать, говори правду». Вольтер
«Говорить правду легко и приятно». М. Булгаков
Ложится и засыпает. Глубоким сном, пробудившись от которого утром, берет вчерашний лист и кладет в заветную папку. На другой лист, похожий на последний, но с другим текстом:
ДОСТОИНСТВО
Повесть
Ниже и правее – эпиграф: «Мы сваливать не вправе
Вину свою на жизнь.
Кто едет, тот и правит,
Поехал, так держись!» Н. Рубцов
А ниже лежат листы еще и еще. На них заголовки, эпиграфы:
СИДЯЧАЯ РАБОТА
Роман
«Редко поэты имеют биографию и, наоборот, люди с настоящей биографией редко обладают способностью ее написать». С. Цвейг
Вам посвящаю, всех любя,
Слова, сюжеты, рифмы, имя,
Тем завещая всем себя –
Всего и поровну с другими…
––––––––––––––––––––––––––––––––––
ГОРДИЛСЯ Б НАМИ ЮВЕНАЛ
Сатира и юмор
Творить, короче говоря
И зря на зряшное не зря…
––––––––––––––––––––––––––––––––––
Не заметил снова, как заснул. Утром отдельными фрагментами всплывает в памяти приснившившееся. Кому-то показывает свою новую книгу. Вверху страницы на фоне зарешеченного окна парит прекраснозадая «Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец». Какие-то тени гневно выговаривают ему за ее малоодетость. Пытается чем-то оправдаться, но не очень вытанцовывается. В отчаянии говорит, что это же сатира вокруг пушкинского:
Наталья Павловна раздета;
Стоит
Параша перед ней.
Друзья мои!
Параша эта
Наперсница ее затей…»
Взрыв обвинений в непристойности достигает апогея. Онемев от несправедливости, хочет показать возвышенность своего отношения к изображенной Каллипиге неким собственным полетом прочь от этих фарисеев. И чувствует, что – да! – всего в метре от земли, раскинув руки, мягко рассекает воздух и уплывает все дальше и дальше.
