НЕПОТЕРЯВШИЙ ПАМЯТЬ (отрывок)

(…) Люди, обычно, подразделяются на две категории – одних частые стрессы доводят до рюмки и рукотрясения, других – закаляют. Веника стрессы похоже закаляли. По крайней мере, он вдруг почувствовал, как в него вливается лихорадочная, суетливая бодрость.
«Эх, написать бы заявление на отпуск. Главный бы подписал. Но медлить нельзя, хоть лишние деньги не помешали бы. Жены дома нет. Но домой… Нет, домой нельзя. Прямо отсюда. Прямо сейчас. Вот только куда? А если совпадение, шутка?»
Веник посмотрел на потертый желтоватый листок. Взял ножницы и не торопясь искромсал бумажное «время» на мелкие кусочки. Смахнул обрезки, поднял глаза… Бумага проявилась на столе чуть выше, чем лежала до того. Сердце заколотилось, конечно. Но его лихорадочный бег уже не пугал, мешал разве.
Нужны были деньги. Оставалось одно – занять, не надеясь на отдачу…. У кого? Разве, что у главного… Такая просьба покоробит, но и польстит одновременно. А без отдачи – так его не жалко, он не бедствует.
Веник поднялся, бросил прощальный взгляд на растерзанный стол, взял портфель – он так и не раскрывал его сегодня, и шагнул к двери. Однако запертая дверь сама открылась ему навстречу. Открылась удушающе медленно, словно преодолевая какое-то неведомое сопротивление.
В дверях стоял Некто в темной тройке, лаковых ботинках, смуглый, с плотной, густой шапкой темных кудрей…

Веник был уже далеко не молодым человеком. Да и вообще никогда не приходилось ему ощущать себя могучим голливудским суперменом, звереющим перед лицом неожиданной опасности. Он попросту отшатнулся к стулу и обмяк на нем, не имея сил даже привстать на ватных ногах.
Веник сидел и ждал сердечного приступа. Приступ задерживался. Мало того, перед лицом безвременной (действительно безвременной!) кончины, он вдруг ощутил, как страх смерти стал его, наконец, отпускать.
Черт лаковый уселся тем временем напротив и тоже ждал чего-то: то ли пока Веник «дозреет» и спелым яблоком скатится прямехонько в Ад, то ли иного, неведомого. Чего, интересно?
— А что, — спросил вдруг лаковый, — вы, с вашим …э-э, бестелесным, так сказать опытом, всё ещё верите в существование Ада?
В первую секунду Веник не понял сути вопроса. Фраза показалась ему совершенно бессмысленной. Адой звали к тому же склочную соседку-лифтершу из… Ах, да… Ада. То есть Ада же, того который… Вениамин поднял мутный взгляд и всмотрелся в лакового. Ни прозрачным, ни еще каким-то отличающимся от обычного посетителя он не был.
— Ада? – хрипло спросил Веник. – При чем тут Ад?
— Вот и я говорю, причем, – согласился лаковый. – Это все сказки для… — он сделал что-то невообразимое с пальцами, и Веник тут же вспомнил, как вольготно лаковый обращался в прошлый раз с бровями.
Тот словно прочел его мысли:
— Зря вы тогда этого юношу…. Некоторым образом, э-э…спасли.
— Почему «некоторым образом», — удивился Веник. – Просто спас.
— Вы не понимаете, — ласково сказал Черт. – Спас это —…э-э, спасение. Вы же, по сути, продлили его земные муки …
— Нет, вы уж меня извините, — устало и обреченно перебил черта Веник. – Вы, похоже, клоните к тому, что там у вас в канцелярии – веселее?
— А вы считаете, что…Впрочем, полагаю, вы видели именно канцелярию. Небесную канцелярию с ангелами в подворотничках и нарукавниках?..
— В слюнявчиках, — буркнул Веник.
— Возможно, возможно, — радостно согласился черт.
— Что значит возможно-возможно?! — рассердился Веник.
— А что, — ответил черт вопросом на вопрос, — ваш этот, как его…э-э, ну, в общем, брат, тоже видел канцелярию? Хотя какой он ВАМ брат…
Это «вам» прозвучало как-то ну очень странно. Словно бы Веник тоже был из этих самых небожителей, а Рамат так, червь земной, грязь, присохшая к ботинку. Однако Веник точно помнил, что Рами и в самом деле видел в канцелярии что-то иное. Пожалуй, (Веник посчитал тогда, что это попросту горячечный бред), явилось Рамату нечто похожее на монастырские летописи: кровавая река, демоны дышащие смрадом и скверной…
— Ну и какая к черту разница,… — Веник осекся. – Какая …разница, что он там видел?
Черт улыбнулся несколько покровительственно и придвинулся чуть ближе.
— НАМ нет никакой разницы, что видел там ваш, э-э… так называемый «названный брат», главное, ЧТО видели там ВЫ…
— И чем же я такой особенный? – нагло спросил Веник. Повисла пауза.

Брата Вениамин увидел не сразу. Скорчившийся в углу Рамат был похож разве что на клок серого тумана. Веник затравленно оглянулся, хотел было уже бежать дальше, искать еще, но что-то остановило его. Словно бы сердце стукнуло. И тут он заметил в углу тень. Серенькую, почти бесплотную тень, мелкую, никчемную, как паутина в углу. Заметил с брезгливостью, которая тут же переросла в ужас: да это же Рами! Как же я так могу?! Это же…
Веник бросился к тени и склонился над ней.
— Рами! Великие Демоны—мучители! Рами!
Рамат, казалось, не узнавал Веника. Глаза тени блуждали, на лице застыло странное выражение, словно бы его обладатель попросту потерял разум.
— Рами! Это же я… — тут Веник понял, что позабыл последнее свое имя. То, под которым жил на Психотарге. Десятки имен беспомощно завертелись в его бесплотной голове.
— Страж небесный…— едва различимо прошептал Рамат.
— Рами, я….
— Страж Небесный, — уже явственней прошептал Рамат и в благоговейном ужасе вперился в Вениамина.
Похоже, он совершенно не узнавал Веника. Что делать?
— Ладно, пусть страж, — пробормотал Веник. – Вставай, братишка! – он попытался схватить тень под микитки, но, похоже, тут следовало действовать по иному.
— Восстань грешник и следуй за мной! – громко сказал Веник. От собственного голоса ему же стало не по себе.
— …Ой, ой, ой, — отозвалось из противоположного угла эхо.
Рамат наконец встал, и Веник немедленно двинулся крупными шагами к двери. Теперь только бы успеть. Только бы войти в лифт… А там… Там видно будет. Что нужно делать в лифте – Веник не знал. Он вообще был не уверен, что нужно именно в лифт. Но … должны же быть в лифте хоть какие-то кнопки?…

— Мы потом неделю вычищали все эти ваши кнопки из наших лифтов, — вторгся вдруг Черт в воспоминания Веника. Веник и сам не заметил, как все вышеописанное промелькнуло в его воспаленной голове.
— Почему мои кнопки? – спросил он с нажимом и подозрением. – Мало того, что вы подслушиваете мои мысли, так вы еще диктуете, что я должен думать?
— А это мысль, — сказал Черт. – А еще прочнее – циркулярчик выпустить: что думать, где и как…. Неужели вы, — он вперил взгляд в Вениамина, — не в состоянии понять: есть нечто существующее, а есть то, что видеть ДОЛЖНО! ДОЛЖНО – понимаете вы это!
— То есть вы хотите сказать, что все, что я находил там у вас должным, то и … Какая чушь, — возмутился он искренне. Ведь я же не Господь…

Слово «Господь» вдруг повисло в воздухе. Черт так вытаращился на Веника, что тот кожей ощутил его благоговение и ужас. Мистический ужас перед ним, жалким человечишкой, преступником, можно сказать… Даже сам воздух закаменел. Казалось, что стукни сейчас в окно синица, и весь мир осыплется осколками, как гигантская витрина, в точку напряжения которой угодил маленький камушек…
— То есть вы хотите сказать, — начал слегка ополоумевший Веник… — То есть тогда, почему же вы меня столько раз… Нет. – Решился он. – Я вам не верю. Я не знаю, зачем этот розыгрыш, но всё, что вы говорите, не имеет никакого смысла…
Черта, видимо, отпустило, потому что он порозовел слегка.
— Вы только не нервничайте, — сказал он, подняв обе руки как бы для пасса над Веником «а-ля Кашпировский»….
— Нет, вы уж меня увольте, — отстранился от Черта Веник. – Если я и закончу свою жизнь окончательно, — он запнулся, понимая, что снова вышел каламбур, но нашел силы продолжать. – Я закончу жизнь в здравом уме, без этих ваших….
Веник отодвинулся от Черта и сел, нахохлившись и вжавшись в стул.
Черт заламывал пальцы. Веник наблюдал за этой демонстрацией нервов с некоторой опаской, но молчал. Черт тоже молчал. Пауза затягивалась.
Дверь в кабинет Вениамина распахнулась и ввалился Свиньин. Он оглянулся по сторонам, не видя почему-то ни Вениамина, ни его странного посетителя, воровато бросил взгляд на брошенные поверх бумаг Вениковы ведомости, туда, где, «к оплате», и в недоумении удалился. Еще немного, и он наступил бы Черту на ногу. Впрочем, миновало.
Веник посмотрел на часы. Было около половины пятого, осень, солнечно. Он еще раз взглянул на часы. Часы были какие-то странные: стрелки отсутствовали напрочь, а вверху справа имелось окошечко «погода».
— Вы это прекратите, — сухо сказал Черту Веник.
— Если бы я мог, — почти искренне вздохнул Черт.
Напряжение вдруг спало.
Веник сунул руку под стол, нашарил недопитый коньяк – плохой, на донышке, но всё-таки… Поискал глазами стаканы. Был один, и немытая кофейная чашка. Разлил жидкость на глаз. Черт, не задавая вопросов, выпил. Веник тоже хлебнул свою порцию, из чашки. Встал. Достал из книжного шкафа, заваленного разным хламом, высохшее печенье. Включил электрический чайник. Потряс баночку из под кофе – что-то там еще бренчало.
Черт молчал. Время словно бы замерзло. Потянулось медленно, едва заметно. Веник насыпал кофе, подвинул баночку Черту. Черт кофе пить не стал, но это Веника особенно не озаботило. Он хватанул горячего, обжег язык. Разговаривать сразу стало как-то не о чем. Над ситуацией повисла обыденность плохого кофе, конца рабочего дня. Хотелось сказать. Давайте перенесем эту бодягу на завтра. И надеяться, что завтра может быть, вообще не наступит.
Заглянул главный, возмущенно пошарил глазами, что, мол, все так и стремятся пораньше с работы, один я как Сивка-Бурка…
— Что, и вправду никто не видит? — прихлебывая отдающий гарью напиток, спросил беззлобно Веник.
— А то, — пожал плечами Черт. – Было бы кому видеть. Сколько тут у вас из себя не мни, но, если едва вылез из праха, прах ты и есть.
— А вы как, — поинтересовался Веник, — следующая ступень эволюции?
— Ну, ступень – не ступень, — замялся Черт, — а черное от белого отличаем.
— А что, — неискренне удивился Веник, — вот так-таки и отличаете? Значит по-вашему есть оно – черное, белое….
— Ну вот опять вы за свое, — обреченно сказал Черт.
— Можно подумать, мы раньше с вами уже беседовали на эту тему, — хмыкнул Веник и поперхнулся кофе.
— То-то и оно. То-то и оно, — грустно сказал Черт.
— Ладно, — сказал Веник. – Послушаем вашу версию происходящего.
— Вы мне всё одно не поверите, — буркнул Черт.
Веник пожал плечами:
— Зато хоть мотивы выясним. Полчаса назад я предполагал, что знаю, зачем вы сюда придете. Теперь вот…. Так что, валяйте.
Веник откинулся на спинку стула.
— Это началось 15 миллиардов лет назад, — сказал Черт и тут же замолчал, глядя с подозрением на Веника.
— Ну и что? – равнодушно спросил тот. – По мне так хоть двадцать.
— Да нет, как раз в двадцать-то всё шло как надо. – Черт помолчал. – И вот, когда вы… Нет, так будет не совсем правильно, хотя… Вы – это ведь еще и множественное число в том языке, на котором мы говорим… Значит, когда вы создали этот мир…
— Ну, давайте-давайте, — подбодрил Черт Веника. – Радуйте дальше.
Черт посмотрел на него снизу вверх, исподлобья, как побитая собака, но продолжал.
— Когда вы создали этот мир, в нем обнаружился принцип дуальности.
— Так-таки сам собой и обнаружился? – съехидничал Веник.
— Если бы знать, — вздохнул Черт. – Раньше вы ничего похожего не создавали. Раньше все получалось как надо. Творение, его Творец, и некое, противостоящие этому Творению Разрушающее начало. Хаос. Правда, всё это были ..э-э… Не очень масштабные, так сказать, творения. В некотором смысле пробы…
— Не понимаю, — сказал Веник. – Разве мы имеем сейчас что-то другое? Кто же отрицает, что есть Добро и Зло? Если сейчас и отрицают что-то, то это – наличие Творца…
— Ну, это софистика, — отмахнулся Черт. – Хотя… Может быть поэтому и отрицают в этом мире наличие Творца… Ведь дело в том, что… Как жаль, что я не философ. Понимаете, получилось так, что именно в этом Творении Добро и Зло по отдельности больше не существуют.
— Как это? – не понял Веник.
— Ну, невозможно здесь сделать нечто хорошее, не причинив этим же никому вреда. И наоборот.
Веник задумался.
— То есть, накормив голодного…Что я делаю плохого?
— Ну, к примеру, продляете жизнь мерзавцу, который убьет сегодня еще пятерых.
— А что, раньше было не так? – удивился Веник.
— Раньше, зло и добро не проникали в ваше творение вместе. Персонаж был или добрым, или не добрым. Со злом можно было бороться, искоренять, но….
Тут Черт как-то подозрительно смутился.
— Но — что? – строго спросил Веник.
— Но все эти разграниченные, скажем так, творения, были очень нежизнеспособны. Требовалось постоянное вмешательство и патронаж Творца. Иначе Зло побеждало.
— А на этот раз «Творец», значит, стал не нужен?
— Я бы не стал так категорически…, но в целом… В целом выходило, что Творец тоже не мог сделать что-то по-настоящему благое и верное. Кому-то он приносил пользу, а кому-то… Конечно, мы ощутили это не в одночасье. Было много попыток… Но все они приводили к далеко неоднозначным результатам. И тогда….
— И тогда я, — развеселился Веник, — изгнал всех из Рая, например? Или что-то еще?
— Вы мне не верите, — констатировал Черт.
— А как вам поверишь? – удивился Веник. – Рай-то был? – спросил он так же весело через паузу.
— Рай был, — вздохнул Черт.

Глава четвертая
« В раю…»

(…) Худой, усталый странник в темном плаще с капюшоном брел по садам Эдема. У озерца, где ветер играл с камышами, он жадно припал к воде.
Когда-то странник уже бывал здесь. Он помнил, что и сам Эдем живет в окрестностях озера. Вместе с Женой Его. Так указал им Бог, дабы оградить от Зла, изначально заполонившего всё на Земле. Кругом шла борьба добра со злом – волки кушали ягнят, полудикие крестьяне удобряли недругами пашню, и вроде бы земля после этого даже лучше родила. И только в садах Эдема звери были ласковы, ненастья обходили стороной, и никто не мешал наслаждаться жизнью Эдему и его семье. Уже много сотен лет жил он за пазухой у Бога вместе с Женой Своей. Правда, детей у них почему-то не было.
Вот и взгорок. Отсюда рукой подать до поляны, где Бог посадил для Эдема два дерева Древо Жизни и Древо Смерти. Странник решил присесть отдохнуть прямо на взгорке. Сорвал по пути на малую горушку пару сочных яблок, расположился, достал из поясного кармана обломок лепешки и стал медленно жевать, прикусывая то лепешку, то яблоко, и подбирая даже самые малые крошки.
— Кто разрешил тебе, странник, вкушать от яблок моих? – услышал он вдруг за спиной зловещий шепот. Но не вздрогнул, а обернулся с приветливой улыбкой.
Вид Эдема, хозяина садов, неприятно поразил странника. Хоть был тот всё так же молод, как и много лет назад, но вид имел человека лишенного простых радостей – крепкого сна, хорошего аппетита и здоровых любовных утех. Был Эдем бледен, стройную спину свою держал согбенной, глаза горели нездоровым томлением, а подбородок порос жидкой клочковатой бороденкой. Даже голос Эдема приобрел старушечью капризность и дребезжание.
— Мир тебе, Эдем. Как живется теперь в твоих садах? – Ласково спросил странник и протянул Эдему надкушенное уже яблоко. – Прости, но второе я съел. Не верю, что жалко тебе этих плодов для странника, но раздели со мной мою скудную трапезу.
Эдем взял яблоко и неожиданно жадно откусил. Выглядел он обеспокоенным. И даже глаза его бегали.
— Я вижу, сады твои всё так же радуют взор, — продолжал странник. – Что же за печали у тебя на челе? Цветет ли Древо Жизни, не оскудели ли плоды его?
— Цветёт, что ему сделается, — буркнул Эдем с набитым ртом. Яблоко он съел до черешка. Да и черешок отбросил с сожалением. – Господь щедр. Любит меня. Вкушая плоды Древа Жизни, мы с Женой можем жить вечно.
Сладкий сок залил бородку Эдема, и она слиплась сосульками.
— Это райское место Господь создал для меня. Я его лучшее творение. Но ты-то как приходишь сюда, странник?
— Возможно, потому, что я бреду мимо добра и зла, и божьих запретов не ведаю, ибо не грешен, и не безгрешен. Я просто прохожу мимо.
— Тогда смотри! Взгляни, какая тут тучная земля! Какие сладкие плоды она даёт! И всё это мне!
Эдем хвалился, но казалось, похвальба его была сродни истерике. Странник посмотрел на него долго и внимательно.
— Чему же ты не рад тогда, друг мой? – спросил он ласково. – Здоров ли ты? И жена твоя здо…
— Ты видел её? – вскричал Эдем и глаза его расширились, взирая на неведомый страннику ужас. – А Его ты видел?
— Кого? Господа? – спокойно уточнил странник. – Нет. Мне говорили, он решил сотворить нечто особенное и уединился на время.
— А не он ли подослал тебя? – сердито спросил Эдем и в глазах его полыхнула вдруг злоба.
— Сколько сотен лет ты знаешь меня, Эдем? Разве я когда-то подчинялся чужим желаниям? – удивился странник. – Может, потому и нет мне пристанища в виденных мною мирах…— он помедлил. – Но скажи мне, что так взволновало тебя. Я приходил к тебе, и ты бывал доволен и счастлив, а теперь…
— Боюсь я Его, — опустил злые, дерзкие глаза Эдем. – Кажется мне, замыслил он против меня что-то…
— Не пойму, какой резон тебе сомневаться в Творце? – удивился странник. – Разве не для тебя, своего любимца, он создал этот райский сад, оградив его от влияния зла? Не тебе ли он дал бессмертие, подарив Древо Жизни? И не тебе ли дал выбор, достойный Бога? Ведь вкусив от Древа Смерти, ты в покое покинешь этот мир? А главное, он создал жену твою, которая истинная твоя половина.
— То-то и оно… То-то и оно! Половина! – воскликнул Эдем, пряча глаза. — Он создал ее из моего ребра, отняв у меня что-то… невосполнимое. Я места себе не нахожу! Постоянно желаю её… А она… то твердит, что устала, то ищет другой предлог, чтобы отказать мне… А теперь она… Она говорит мне, что Его послал Бог! Но 800 лет мы жили вместе и ничего… Может, она прижила его с кем? Скажи, странник?
И вдруг глаза Эдема потемнели от страшного подозрения. Взгляд его стал совершенно дик, на губах выступила пена.
— Что с тобой, Эдем? – участливо спросил странник.
— Ничего-ничего, — потер тот всей ладонью лицо. – Это так, морок… Накатит вдруг, как наваждение. Всех подозреваю. – Он устало махнул рукой. – Гостеприимен же я стал… Идем-ка в мой шалаш.
Он суетливо потянул за собой странника.
— Вот по этой тропе, мимо кучи хвороста, видишь? Смотри, смотри — малиновка свила у самой дороги гнездо. Смотри!
И Эдем достал припрятанный в кустах тяжелый гладкий камень. Через минуту он уже тащил за ноги сухонькое тело старика к огромной куче хвороста. Под хворостом были аккуратно уложены: Жена Его, трехнедельный младенец, распухший уже и посиневший. Теперь добавился старик в плаще. Эдем старательно закидал всех троих хворостом. Сел было рядом. Потом его замутило, и он поднялся, оглядываясь, чем же забить горечь во рту. Дошел до озера. Напился. Вдруг вспомнил:
— Странник… Вдруг он отравил меня? – и горло его извергло озерную воду вместе с пеной, остатками яблочной кожуры и маленькими семечками, пахнущими горьким миндалем.
Грязное пятно медленно расплывалось по воде, а Эдем снова пил и извергал из себя воду, борясь с самим собой за собственную жизнь.

— Вот такой это был Рай, — вздохнул Черт, опуская глаза.
— Кто же был тот в плаще? – спросил Веник, не особенно веря, но потрясенный ужасной историей.
— Какая разница, кто это был, — отмахнулся Черт. – Скорее всего, вы и были.
— А за что же он убил Жену свою? – спросил задумчиво Веник.
— Жену он не убивал. Когда Ева…
— Почему Ева?
— Ну, …Жена Его… Потом как-то так стали постепенно … В общем, когда она увидела задушенного младенца, то пошла к Дереву Смерти и съела…
— Яблоко? – перебил Веник.
— Да какое там яблоко, на смокву скорее похоже…
— Ага. А Адам, то есть Эдем, съел другое… другую смокву…
— Стоило бы. Нет, Адама вы за эту историю изгнали из рая. А потом, когда он слухи начал распускать…
— Слухи?
— Ну, по началу он вроде успокоился. Женился, детей завел, и всё такое. А потом, когда состарился, выжил из ума и понял, что таки помрет, начал всем рассказывать, будто бы это Еву искусил какой-то чужеземец. Будто она съела Плод не от того дерева, да еще и ему, Эдему, подсунула. И за это их, якобы, изгнали из рая. А он, Эдем, не виноват… В общем, толи сбрендил он, толи жить ему так хотелось, что… Эх,..— Черт коротко махнул рукой, мол, кто их разберет, смертных. – А вы после этой истории сотворили себе какое-то тело и… Вот с той поры мы вас и разыскиваем.
Веник глубоко задумался.
— Не верю я вам, — сказал он, наконец, поднимая на Черта глаза. – Если вы всё это время просто разыскивали меня, откуда же все эти легенды о проданных душах? Куда, скажите мне, вы забрали 8-го Хранителя Плаща?

Глава 5
«Начать и кончить» (отрывок)

— Да ладно, Гос, стоит ли вам вспоминать об этом? – фамильярно вломился в воспоминания Веника Черт. И ведь, вломился — это еще слабо сказано. Прямо-таки прошел по самой чистоте душевной, не снимая грязной обуви.
— Ведь и без того понятно, что сейчас будет, – загнусил этот нарушитель приличий, прячась от гневного взгляда Вениамина. – Ведь ясно же, что ребенок болен неизлечимой болезнью. И вы должны будете явить чудо излечения, которое, кроме вас, и явить-то толком никто не может. Вы испугаетесь содеянного, память пробудится… Объятый ужасом вы и понавыдумываете всяких страхов, чтобы в очередной раз заблокировать собственную память… И… лови вас потом опять по всем вами созданным мирам. А насоздавали-то вы их о-го-го сколько…
— Постой, — перебил вдруг Черта Веник, который, вышибленный из памяти, сидел будто оплеванный, только глаза его горели страшным огнем. – Постой, как это ты назвал меня?..
— По имени, как же еще, — растерялся Черт. И, испугавшись, что память возвращается к Венику, зачастил. — Я по-простому… Если же вы желаете, то конечно… Полным титулом… Вечный творец и…
— Да нет, — поморщившись, оборвал Веник, — почему Гос? Это что, имя мне?
— Ну, так мы же на славянской земле.… А здесь вас, в соответствии с древней традицией, звали Гос П.
— Пэ? Это что, фамилия? – слабо удивился Веник.
— Ну, да. От того и пошло… Э-э…Господин, то есть Госп один. Вы один… Един, то есть, — совершенно запутался Черт.
Веник вдруг неожиданно ярко и сильно ощутил – Черт врет. Крутится, как уж на сковородке. Непонятно зачем… Ведь, собственно, пусть он, Веник, и Бог, но какая в нем теперь польза? Ведь обходились же столько лет…
Черт понял его сомнения.
— Все дело, Господи, в том, что… — он поднабрал побольше воздуху, — что…Последние 50 лет мироздание, созданное вами, утратило равновесие. В любой момент лишняя истина упадет на весы и…
«Опять вертится, значит снова привирает», — подумал Веник.
Черт заметался, поняв, видно его мысли.
— Поймите, Гос, если до сих пор вы искали допущенную вами ошибку только для себя, для самоудовлетворения так сказать, то теперь… или мы найдем и устраним ее, или она устранит нас всех! И лучше сделать это сегодня. Потому, что до завтра этот мир, возможно уже и не дотянет! А, если рухнет мир, все мы вновь станем Единым Неразрешенным. А там… Там уже неизвестно, как и когда, из тоски и томления по самопознанию Великое Неразрешенное может и разрешится от бремени другим творцом. Но даже след наш к тому моменту сгинет.
— Ну, если бы след сгинул, мы бы не знали как там что бывает, — утешил Черта Вениамин. – Даже предположить не смогли бы, что будет с нами после конца мира. А если предполагаем, то хоть что-то от нас да останется… — Веник задумался, — Да, и еще одно, — встрепенулся он. – Врешь-то все время зачем?
— Понимаете, Вседержец…
— Гос.
— Понимаете, Гос, боюсь я. Ведь как только просыпалась в вас хотя бы часть осознания того, кто Вы есть… Вы тут же бросались очертя,.. извините, голову из тела в тело и мы теряли всякий ваш след… Только по чудесам и откровениям – сущность Творца не убьешь, — мы снова выходили на вас, распутывали паутину жизней… Но только теперь нам повезло… Когда вы живьем, так сказать, спустились в…то есть поднялись… Вот только тут мы вас и … Но ведь, то, что мы вас нашли, еще ничего не гарантирует… Один Бог ведает, что вы предпримите на этот раз.
— Один Бог? – возвысил голос Веник. – Это что у вас за метафора такая?
— А вы что, это еще не,.. — испугался Черт. – Тут же, понимаете мммм-м, – он замямлил что-то неразборчивое. – Я не знаю, как вам тогда и объяснить… Бог, понимаете, он как бы и есть Бог… Это как бы..э-э душа, скажем так, Великого Неразрешенного. А творец…он Творец, он как бы сам по себе…
— Как это «сам по себе» – рассердился Веник. – Если есть Бог, то творец, создающий из… то есть разрешающий Неразрешенное, он кто? Дьявол что ли?!
Запуганный Черт молчал, вжавшись в стул. На морде лица его было написано: «Вы сами это сказали».
— Значит я – Творец, противостоящий некому первозданному Хаосу?….
— Ну, не совсем так, — пробормотал Черт. — Великое Неразрешенное, оно не хаос. По крайней мере, не тот Хаос, как понимают его на Земле. Неразрешенное – это зародыш, семя. Порядок и хаос, жизнь и смерть вместе.
— Хеден шолдерс, — пробормотал Веник.
— Что? — не понял черт.
— Продолжай, это я так, для себя.
— И, когда в Неразрешенном рождается этакий росток другой жизни, Неразрешенное гибнет, потому, что появляется Решение. Сегодняшняя Вселенная — это Решение Творца. Вот только где-то закралась маленькая ошибка…
— Подожди, я ничего не помню… Как же так? Я выходит…Но как же добро и зло в моих Творениях? Как часть неразрешенного, из которого все? Но как же я мог вообще повести к добру? Ведь, мое добро, должно бы быть злом…….. Э, так значит, все верно,… побеждало зло… То есть для меня зло, а для великого Неразрешенного, это и было добро?..
— Добро, зло… Скажите уже, какая вам разница? Творите ли вы то, или это? Ведь главное что бы творение росло, давало плоды! Эта дилемма один раз уже свела вас с ума, так бросьте ее! Бес с ней. Пора спасать созданное вами добро…то есть…
— Так что же я должен по-твоему спасать! – загремел вдруг голос Веника.

За окном тут же громыхнуло-поддакнуло и на горизонт стали набегать тучки.
— Но ведь погибнут миры! Все эти люди, звери, прочие твари… Все погибнут! Поймите же, им нужен, наконец, Творец, им необходимо чудо! Чудо, потерянное много тысяч лет назад. Иначе, безначальное в них перевесит, и великий огонь пожрет время и пространство. И возродится из него семя Неразрешенного…

Веник не слушал Черта. Он смотрел, как за окном подрагивает в ожидании грозы зеленый тополиный лист, похожий на маленькое сердце. Откуда-то из памяти вдруг поползли неуверенные стихотворные строчки…
«..бился лист и дрожал, как животное…» «..я искал..»
Наконец, память зацепилась за «я искал» и строчки поползли уверенней, задевая и колеча друг друга…

Я искал — не потерю, не истину,
Я бродил в лабиринте привычного.
Лист дрожал. Ветер бил в него. Искренне
Верил я в боль листа необычную.

Но сорвал. Не отдал богу — богово.
Голос свой заглушил. Обессиленный
Дрожью жизни. И правом двуногого
Брать и сердца лишать все красивое

Бился лист и дрожал, как животное
Что ж — бери, что нашел. Ешь и пей его
Дождь слезой по лицу. Ветер под ноги.
Бьюсь, как лист на ветру. Не жалей меня.

За окном становилось всё темнее. Пронесся, рыдая, первый порыв ветра, заставив затрепетать листья на тополе. И, кажется, один листок….

Веник отворотил взгляд от окна.
— Так почему же я не уклоняюсь с пути своего «добра»? – тихо и грустно спросил он. — Кто я? Абсолютное зло. Другой принцип? Принцип действия? И действие всегда есть зло?
Веник заплакал, и за окном снова загрохотало. По стеклу побежали первые капли, потом струйки.
— Опомнитесь, Гос! Сейчас вы клонитесь в сторону, губительную для нас! Сейчас вселенские весы утратят равновесие! — печально воскликнул Черт. – Потом вспенятся волны, и луна опрокинется в океан…
— Что бы ты понимал, дурак, в равновесии мироздания, — беззлобно оборвал его Веник. Равновесие установится, как только исчезнет ошибка. Неужели ты не понял еще, что ошибка – это я? Так пусть же я буду самой низкой из земных тварей, которой не по рангу решать. Тем, кому и в голову не придет, что он творит – добро или зло, — тихо сказал Веник.

И дождь иссяк. За окном потихоньку начало светлеть, словно просидели эти двое всю ночь, и начал заниматься рассвет.
– А теперь я, сотворивший тебя, неблагодарного, — возвысил голос Вениамин, — приказываю тебе – Изыди! И выброси из головы все эти бредни! Нет и не будет в вашем мире творца. Живите сами.

С крыш срывались последние капли. В пустом кабинете сидел грузный пожилой мужчина, бледный, с синюшными веками и держался за сердце. «Кажется, отпустило на этот раз, — с облегчением думал он. — Ничего. Это из-за грозы. Сейчас… валидольчику под язык…»

Апокалипсис откладывался еще по меньшей мере лет на… Да кто его знает, сколько он проживет еще — этот обрюзгший, давно надоевший всем редактор отдела поэзии?