Мне время говорит: «Постой!
Не заставляй меня бежать,
Осмысли путь и свой, и мой,
Не торопись меня прощать…»

Вера спускалась по ступенькам и удивлялась: «Надо же, двадцать лет прошло, а ступеньки те же. Все изменилось, а здесь в горисполкоме, ах, простите, в мэрии, все так же. Только названия изменились. Раньше был отдел, а теперь управление здравоохранения, но та же приемная, – стол секретарши с тремя телефонами и с растрепанным телефонным справочником, две папки, голые стены, стулья в ряд и та же секретарша, только постаревшая на 20 лет. Тот же бюрократизм: «Ваша справочка еще не подписана, зайдите часа через два, а лучше после обеда». Вера вышла на знакомое крыльцо. До сих пор знакомое, – она отработала в этом здании пятнадцать лет, первых пятнадцать лет из своей бурной трудовой биографии: «Интересно, почему мэрия? В Америке, или в Англии нет же горисполкомов или райадминистраций. Да, ладно. Я же ничего не могу изменить, и никто к нам не прислушается. Даже если демонстрацию организовать с плакатами: «Долой мэра! Да здравствует городничий!» Ну, и что мне делать два часа? Шопинг не подойдет, денег нет». Вера спустилась с крыльца и осторожно пошла к остановке: «Скользко… Вот и март, весна… Еще одна зима прошла. Чем дольше живешь, тем быстрее бежит время… Интересно, это только у меня или у всех? Автобус 59? Правильно! Спасибо за подсказку! Еду к Татьяне. Десять лет не виделись. Она должна быть дома». – Вера уже сидела в автобусе и набирала номер на сотовом.
«У меня сегодня просто какое-то путешествие по местам трудовой и прочей славы», – знакомый подъезд в старенькой полногабаритной четырехэтажке, третий этаж… Около новых, красивых дверей Вера остановилась, сверяя по памяти номер квартиры. На площадке, около щитка с электросчетчиками, с тетрадкой и ручкой стояла сухонькая старушка: «Вы к Тане? Звоните, она дома в это время – внука из школы ждет. И посмотрите, пожалуйста, какая это циферка? Да, да на счетчике. Надо платить за коммунальные, а то срок пропущу, свет отключат…» Я посмотрела все циферки, записала в тетрадку, и нажала на крошечную светящуюся кнопочку электронного звонка, предварительно встав напротив дверного глазка. Но в глазок никто не посмотрел, никто из-за дверей не спросил: «Кто там?», дверь распахнулась, на пороге в обтягивающем трико, в футболке, с собранными в лохматый хвост непослушными кудрявыми рыжими волосами стояла Таня. Такая же худая, высокая, только плечи чуть опустились, да морщинок и веснушек на лице прибавилось. На самом кончике Таниного носа, каким-то чудом не падая, едва держались очки, в руках она держала шариковую ручку, в доме пахло хорошим кофе и хорошими сигаретами.
– Ну, Тань, ты не меняешься. Почему не спрашиваешь, кто пришел? Двери нарастапашку – заходите, берите, а вдруг это не я пришла?
– Вер, да кому я нужна. И брать у нас особо нечего, ну, а ежели, чего другого потребуют, так и подумать можно… Ладно, хватит что попало городить, пошли на кухню. Есть будешь?
– Да, нет. Я из дома, а вот по твоему кофе я за десять лет соскучилась.
– Неужели десять? Слушай, а мы не изменились! Если не считать, что мне уже шестьдесят пять, а тебе…
– А мне через три дня на пенсию.
На кухне все было новое: кухонный гарнитур, два холодильника, всякие комбайны, ростер, микроволновка и был обычный Танин легкий беспорядок с лужами сбежавшего кофе, с вазочками, сухарницами, корзиночками расставленными по всей кухне. В них всегда лежали остатки разных, но всегда свежих и очень вкусных домашних постряпушек. Таня была прирожденным кулинаром.
«В доме пахнет кофе, добрым утром, и словами: «Я тебя люблю..» – Вере было здесь всегда хорошо, и сейчас, после чашечки кофе, с кусочком «Наполеона» и неизменной «Мальборо», ей хотелось сказать Тане, что-нибудь очень хорошее, возвышенное… Да, причем здесь кофе? Сказать потому, что она была очень рада увидеть человека, который… Рассказывая о своих домашних делах, Таня снова молола кофе, ставила турку на газовую плиту, следила чтобы кофе не убежало, а Вера в который раз вспоминала тот старый деревянный дом, большой светлый зеленый двор, большую семью Тани и себя, совсем молоденькую, испуганную и бесконечно уставшую: «Мы были знакомы так, по-соседски, пока у меня не случилась череда печальных событий.
Мне двадцать лет, я сижу одна в холодной, нетопленной комнате. Рядом стоят две пустые кровати. Одна железная, с голой панцирной сеткой, вторая – детская, с матрасиком, с розовым теплым одеялком. Позавчера похоронили бабушку, вчера мать увезла мою четырехмесячную дочь очень далеко, на Крайний Север, потому что я должна закончить институт, а муж ушел в общежитие три месяца назад, поругавшись с бабушкой. Но самое ужасное тогда было в том, что у меня кончились силы: печь, уголь, вода, дрова, бабушка под наркотиками – у неё был рак, крошечная дочь, бесконечные разборки с мужем… Задумавшись, я не заметила как в комнату кто-то вошел.
– Так и будешь сидеть? Кого ждешь? Наверное меня. Я пошла печку топить, а ты ешь, – здесь горячая картошка с мясом и пирожки, чай я поставлю, – около меня, в накинутой на плечи телогрейке, стояла Таня, Через два часа в комнате стало тепло, бабушкина кровать в разобранном виде была вынесена на мусорку: «После раковых, говорят, ничего оставлять нельзя», в аккуратно застеленной детской кроватке сидел огромный мягкий мишка и нарядная кукла: «Это Юлькины (Татьяниной старшей дочки), чтобы кроватка пустой не была», на столе в чайных чашках тончайшего фарфора дымился ароматный кофе, в граненых рюмочках тяжело вздрагивала вишневая наливка: «Бабушку Тоню помянем. Интересный человек она была, необычный».
Потом Танина семья переехала вот в эту квартиру. Получить квартиру от работы тогда было сложно, а если работник исполнительный, добросовестный, но не «активист», так и по десять – двадцать лет стояли в очереди. Так и муж Татьяны, Иван, был первым на очереди уже лет пять. Жили они в одиннадцатиметровой комнате с печным отоплением, на втором этаже деревянного дома. Зимой сосульки с потолка свисали, одна стена промерзала, спали одетыми, печку топили круглосуточно. Ребятишки были уже большие: Юльке – десять лет, Димке – семь, когда у Тани кончилось терпение и она решила действовать сама. Нет, кулаком по начальственному столу стучать не пошла, и взятки никому не давала, сделала все честно, но с выдумкой, с хитринкой. Начальник Ивана, от которого зависело получение квартиры, был одинокий человек. Жена от него ушла после двадцати лет совместной жизни. Таня по-бабски жалела его: «Надо же, в сорок пять одному остаться, где хорошую бабу в этом возрасте взять. Хорошие уже все пристроенные». На коллективные праздники Таня обязательно готовила что-нибудь очень вкусное: «Иван, ты начальнику передай от меня вот эту баночку. Скажи специально для него баклажанчики готовила, на закусочку». И однажды летом, когда Иван был в командировке, Таня надела ослепительно белую кофточку, широченную цветную юбку, рыжие кудрявые волосы высоко подобрала, уложила красиво, с нарочитой небрежностью и пошла к институту, где работал Иван. Дождалась, когда сотрудники пошли на обед, подошла к начальнику: «Здравствуйте, Николай Николаевич. Я жена Ивана Черемисина, Татьяна. У меня к Вам просьба. Знаю, что столовая закрыта на ремонт, и хочу Вас на обед к себе пригласить. Живем мы рядом, через дорогу. Не подумайте ничего плохого, мне поговорить с Вами надо. А заодно и пообедаете. Я готовлю хорошо, Вы же знаете». Не устоял начальник, пошел с Татьяной. Зашел в комнату и остановился… Печь, двухъярусная кровать, диван-книжка, небольшой стол. На одной стороне девочка книги разложила – уроки делает, напротив неё мальчик тарелку поставил – обедает, у стены на этом же столе – маленький телевизор. А Таня вперед него протиснулась: «Проходите, проходите, я Вам вот здесь на краюшке накрыла». Начальнику деваться некуда, сел, пообедал, с Таней поговорил так, ни о чем, поблагодарил, еще раз оглядел комнату и ушел. Месяца через три, при следующем распределении жилья, Ивану дали вот эту полногабаритную трехкомнатную квартиру в хорошем районе…»
– Вера, что ты все кофе, да кофе. Давай я тебя покормлю. Скоро уже Ярославик придет, последышек наш. Сейчас посмотрю, что тут у нас есть, – Таня встала и пошла к холодильнику. Только сейчас Вера заметила на обоих холодильниках листы бумаги с какими-то надписями. На одном было написано: «Здесь стоит обед», на другом холодильнике: «Не работает» и скотчем заклеенная дверца. Бумага была приклеена к белым дверцам капитально, самоклеющейся прозрачной бумагой.
– Таня, это что за «поминальные» записки, склерозом ты никогда не страдала, – засмеялась Вера.
– Знаешь, Верочка, что-то со мной не так. Сама знаю, что не так, а поделать ничего не могу. Вечером спать ложусь – все нормально: книжку читаю, или пишу… Я тут на старости лет стихи писать стала… Вот как, – и удивление, и уважение к самой себе прозвучало в голосе Тани. – Спать ложусь, свет выключаю и начинаю думать…о том, чем завтра кормит семью. Потом опомнюсь, одерну себя: «Что это я, с ума сошла. Дом полная чаша, в магазинах полки ломятся, а я что попало думаю…» Только засыпать начну, и опять, как током шибанет: «Чем кормить? И деньги кончились…» С этими мыслями и засыпаю. И утром. Вставать рано мне не надо, ребятишки все сами делают, спи сколько хочешь. Вся и работа у меня, Ярославика из школы дома встретить, покормить уже готовым обедом. Оля, сноха, все сама делает, а я кулинарю, когда побаловать своих захочу чем-нибудь особенно вкусным. Вот и утром, только просыпаться начну, первая мысль: «Что же я вчера-то приготовила? Или не приготовила? А деньги еще есть?» Вот так и просыпаюсь, – как раньше, вся в заботах, с испугом «Чем кормить?». Пока соображу, что эти проблемы только в моей бедной голове остались, пока успокоюсь, – и утро пройдет. Вера, чего мне надо? Живи и радуйся. Иван, только болеет, ты же знаешь: инфаркт, инсульт. Да ничего, выкарабкивается помаленьку, на дачу скоро на все лето уедем. Он сейчас отдыхает. Встал, позавтракал, лекарство принял и пошел лег. Он много читает, телевизор смотрит, ходит только плохо и лысый совсем стал от лекарств. Ой, звонок. Кто это? Ярику ещё рано прийти.
В прихожей раздался женский голос, затем в кухню вернулась Таня.
– Это Олечка забежала на минутку.
– Тетя Вера, наконец-то выбрались! Как Вы? Как Ваши дети-внуки, – за десять лет из тоненькой девушки-травиночки Оля превратилась в очаровательную тридцатилетнюю женщину. Стать, походка, спокойный улыбчивый взгляд, одежда, прическа. тонкий запах духов говорили о достатке, уютной семейной жизни, о любящем и любимом муже, о талантливых и умных детях. Мы немного поговорили о моих внуках, знакомых, родственниках. Пришел первоклассник Ярослав и Таня пошла его раздевать, переодевать, умывать, мазать зеленкой свежие ссадины. «И дня не проходит, чтобы не получил «боевые раны», весь в Димку», – гордо сказала Таня, зажигая газ, чтобы разогреть обед для внука и ушла к внуку.
– Вот так и живем, тетечка Верочка. Хорошо живем, слава Богу. Сыты, одеты, старшая дочь в институте, на платном учиться. Работа есть, правда Дима без образования остался, но выручают его «золотые руки». Он работы никакой не боится, и работа его любит. Родители при нас, живем дружно, Вы же знаете, у мамы Тани характер покладистый, добрый. Только она нас беспокоит немного…
– Ты о холодильниках… – поняла Вера.
– Да. Вы же знаете, как маме было тяжело тащить на себе своих детей, сестре с её девчонками помогать, папа без работы сколько был. У Юльки беда за бедой: мужа убили, трое девчонок на руках, дом сгорел. Если бы не Вы, Вера Павловна, чтобы тогда с Юлькой было, не знаю.
– Олечка, это просто счастливое стечение обстоятельств. Выборы председателя горисполкома, вовремя поданное письмо с просьбой, еще что-то, не помню уже и в результате квартира в отдаленном районе для матери-одиночки с тремя девочками. Особых моих заслуг не было, просто я знала, «кому, куда и когда». Ты мне лучше скажи, что с Таней?
– Мама продолжает беспокоиться, как всю жизнь беспокоилась: «Чем накормить? Где денег взять? Быть не хуже других…» Двадцать раз на день спросит: «Обедали, сытые, кушать хочешь?»Ничего не можем сделать. Нет, она запасов не делает, ничего «впрок» не прячет, деньги не копит, но если «отключится» от действительности, то из всех продуктов, что есть в доме может такое количество еды приготовить, что потом приходится выбрасывать. Поэтому мы основные продукты в один холодильник складываем, и пишем, что он не работает. В другом хранится уже приготовленная еда и всякая мелочь. В продуктовые магазины её стараемся не пускать. Она раньше ходила, а возвращалась в таком состоянии, что мы её в порядок приводили только с помощью всяких успокоительных средств. А началось это лет десять назад. Мама вернулась из магазина с пустой сумкой, спокойная такая. Села на кухне, кофе налила, закурила, да как заплачет. Плачет и кричит: «Где все это было раньше? Когда я Юльке с Димкой не могла объяснить, почему тетя Валя может купить своим детям баночку сгущенки, а я не могу. Почему трое детей – это дети, а двое детей не подходят под «многодетные»? Кто виноват, что я не могла купить пачку масла, потому что не могла здесь прописаться и мне не давали талонов? Господи, какие унижения мы перенесли… А очереди, очереди… бесконечные очереди…» Еще что-то кричала, а потом замолчала, плакать перестала и часа два сидела не шевелясь, только курила и смотрела в одну точку. Димка к ней подошел: «Мам, ну что ты. Все хорошо и еще лучше будет».
«Димочка, вся моя жизнь прошла передо мной. Хорошая жизнь, добрая, а могла бы быть еще лучше…» – сказала так, ушла к себе, легла и до утра не вставала. А утром все как обычно было, только с того дня мы стали замечать у неё вот эти «обеденные» странности.
– Ну-ка, пододвиньтесь, сейчас все обедать будем, Вера, на, режь хлеб, Ярик, ставь тарелки, – командовала вернувшаяся на кухню Таня.
Мы ели борщ, любимое Танино чахохбили из курицы, чай пили с постряпушками» и вспоминали всякие веселые истории из нашего прошлого.
– Баба, а что же ты раньше ничего такого мне не рассказывала? – удивлялся Ярослав.
– Расскажу еще, Ярик, какие наши годы. Вот тетя Вера к нам почаще будет приходить, ты такого наслушаешься! – смеялась раскрасневшаяся баба Таня.
Когда я уходила, Таня вышла меня проводить на площадку. Из соседней квартиры выглянула бабушка, которая снимала показания со счетчика, когда я пришла.
– Таня, ты потом ко мне зайди, ладно. Что-то я в показаниях запуталась, да и позвонить мне в энергосбыт поможешь. Вдруг у меня задолженность или они неправильно посчитают, штраф выпишут или свет опять отключат. Надо самим все проверять. Зайдешь, ладно?
– Зайду, Зинаида Егоровна, обязательно.
Старушка внимательно и строго посмотрела на меня. Наверное, подумала: «Ходят всякие, людей от дела отрывают. Вдруг Таня не зайдет?» – и медленно закрыла дверь.
– Вот, Вера, тоже беда. У неё однажды ошибочно свет отключили, квартиры перепутали, а её дома не было, она у внучки гостила. За два дня у неё в холодильнике продукты испортились, рыбки в аквариуме без подогрева все умерли. Она когда вернулась, так перепугалась. Зинаиде уже восемьдесят, боится всего. Вот теперь десять раз за месяц снимает показания, считает, проверяет, звонит в энергосбыт. Сама вся измучилась, а что сделаешь. Старые мы, глупеем потихоньку, что для молодых не проблема, для нас – катастрофа. Ну, все. До свидания, звони, твоим от нас привет…
Танин подъезд выходил на бывшее заводоуправление, с другой стороны дома была липовая аллея. Аллея посажена давно, в честь какого-то события на заводе. Липы росли, а завода уже не было. Здания остались, только теперь это называлось «Центр логистики», а по-старому это бы называлось «Склады».
Вера шла по аллее, по подтаявшему снегу, солнце светило тепло и ярко. Среди радостного птичьего гомона, в основном воробьиного, были слышны чьи-то переливистые трели. «Соловьи, что ли?» – Вера подняла голову. В окне Таня махала рукой, рядом, стоя на стуле, прыгал Ярославик. Таня что-то говорила, но Вера показала ей рукой, что не слышит. Тогда она встала на стул рядом с внуком и крикнула в форточку: «Приходи-и на обе-е-ед!». Вера кивнула головой, крикнула: «Обязательно», помахала рукой и пошла к остановке. Пора было ехать в горисполком за справкой.