в черной паутине
запуталась тень моя —
лунная ночь…
Л.Талаева
Сегодня мне снился сон. Мне снилось, что я с папой пришла в антикварный магазин.
Папа был молодой — моложе меня. И он улыбался.
Сначала мы долго и скучно ехали на поезде. Мы ехали так долго, как это бывает в «новом» европейском кино: режиссер думает, что он создает настроение, уводит зрителя в подсознание и передает тонкую гамму переживаний. Но чаще со зрителем ничего не происходит. Зритель просто сидит и ждет, что будет дальше.
А дальше мы все ехали и ехали на поезде, и ничего не происходило. Так длилось полночи. Может, больше. Наверное, это время предназначалось для переосмысления и вглядывания в себя, и я пыталась это делать и вглядывалась, но внутри меня было пусто.
Мы с папой смотрели в мутное окно на сезановские серо-зеленые поля, сливающиеся неровной линией с небом, и ничего не переосмысливали. Но я не уверена, что он вместе со мной смотрел в окно, хотя на плече я ощущала его дыхание. Может быть, он спал. Да, скорее всего он спал, ведь он устал.
Потом уже стало не понятно: где небо, а где поля. Очевидно потому, что это было в моем сне не главным. Поля и небо вскоре поменялись местами, и тогда мы поплыли в какой-то тесной каюте все с тем же мутным окном, что было и в поезде.
И я подумала: «Надо помыть окно».
А вода тоже была не прозрачной, как окно, но потом она превратилась в молоко. А небо, бывшее до этого полем, ни во что не превратилось. Небо осталось небом.
Затем то, на чем мы путешествовали, остановилось, и мы с папой вышли. Это был остров, в центре которого стоял большой стеклянный магазин, скорее всего двухэтажный, но я точно не помню.
У нас с папой была установка: мы приехали сюда по важному делу. У нас было 100 тысяч каких-то денег, и мы должны были, обязательно уместившись в эту сумму, приобрести в антикварном магазине какие-то старинные вещи. А потом мы должны были вернуться обратно и той же дорогой.
Антикварный магазин располагался на первом этаже и был освещен хрустальным светом. Чаще антикварные лавки — места мрачные, тесные, наполненные шорохами и шепотом, пылью и спертыми запахами. Здесь же все было иначе. Вокруг нас сверкали стеклянные шкафы, на прозрачных полках стояли невиданной красоты старинные предметы; всюду горел яркий свет, но, перемешиваясь с дневным, льющимся из больших арочных окон, свет приглушался, словно в яркую краску добавляли белил.
Мы долго ходили от шкафа к шкафу, рассматривая чудесные предметы. Мы тихо переговаривались, однако слов я не помню; помню только, что говорила я много, как и всегда, чем-то восторгалась, чему-то удивлялась, а иногда хватала папу за рукав и тянула в какую-то сторону, где, мне казалось, стояли более причудливые вещи.
Там были резные деревянные шахматы, костяные китайские божества-болванчики, голубые фарфоровые чашки с желтыми нарциссами, одна — с чуть заметной выщерблиной. Еще там были керамические кошки и собаки, длинные, словно сквозь трубу выдавленные, покрытые желто-оранжевой глазурью.
И странно не было. Некоторые предметы мы брали в руки и тогда наши пальцы ощущали прохладу фарфора, шероховатость кожи, глянец лакированного дерева. Мы вертели вещицы в руках, чтобы разглядеть в них что-то особенное, какой-то знак, который явился бы для нас сигналом для приобретения.
Но знаков мы не замечали, поэтому рассчитывали только на себя.
То, что мы отбирали, девушки складывали в большие белые коробки, аккуратно, чтобы не повредить. Девушки были приветливые и больше походили на гувернанток, чем на работников магазина. Одеты они были в черные платья и белые передники, а в волосах были кружевные наколки.
Я остановилась напротив одной из стеклянных полок, где стояло множество разновеликих часов. Все они работали беззвучно, и все ходили, но время показывали разное. Потом мое внимание привлекли каминные часы, английские, из красного дерева с бронзовым циферблатом, и я подумала, что хорошо бы, чтобы у папы такие были дома — они должны ему понравиться. И я повернулась у нему и сообщила о своей находке. Но папа почему-то не обрадовался, а лишь грустно покачал головой и указал рукой в сторону, где на стене висели совсем другие часы: большие, прямоугольные, выполненные из какого «жатого» металла и украшенные крупными драгоценными камнями. Большие черные стрелки показывали десять минут пятого. Я пожала плечами и не поверила отцу – ему никогда не нравились такие вещи.
Наконец, коробки были упакованы и обмотаны скотчем. Они стояли посередине холла, как три больших снежных куба. Они были готовы к отправке, осталось только оплатить.
В это время стеклянные двери открылись, и я почувствовала ветер. Мои волосы спутались, но потом дверь закрылась, и все успокоилось.
В магазин вошли два человека: мой сын и его друг. Сын одет был в черную куртку, а его друг — в такую же, но ярко-зеленую.
«Странно, — подумала я, по мере их приближения, — что они тут делают? Здесь нет никаких заведений, здесь остров пустой».
— Что вы тут делаете? – спросила я, и голос мой прозвучал глухо, сквозь вату, и я усомнилась в том, что дети меня слышат.
Мой сын прошел мимо, лишь слегка улыбнувшись, хотя, может быть, мне показалось – я всегда чего-то жду от него. А, может быть, он улыбнулся кому-то другому. Но он прошел молча и скрылся где-то в глубине магазина за стеклянными полками. Друг же его посмотрел на меня без улыбки и неожиданно сказал громким голосом:
— У вас ничего не получится.
Я удивилась:
— Почему? — Ничто не мешало нам сделать то, за чем мы пришли.
Но друг лишь пожал плечами и удалился вслед за моим сыном. Я посмотрела в ту сторону, куда ушли дети, но их уже не увидела, а увидела лишь, что в магазине есть мраморная лестница, белая с большими перилами, и дети ушли туда.
Я прошла в противоположный угол – там принимали деньги, и строгая женщина за старинным кассовым аппаратом смотрела на меня бесстрастно. Она смотрела не на меня, она смотрела сквозь, и уголки ее губ были чуть вздернуты вверх, а на щеках проступал нежный румянец. Поскольку она не моргала, я решила, что это не человек, а восковая кукла, — все говорило об этом и руки тоже. Я решила, что ее посадили для вида, и живой человек скоро придет и снимет ее со стула.
Но я все равно открыла сумочку, чтобы достать деньги. Деньги были в нескольких пачках, перетянутых резинками, и лежали вверх торцами. Я уже опустила руку, чтобы достать верхнюю пачку, как вдруг увидела, что чулки на ногах порваны. Они были порваны так сильно, что я тут же забыла про деньги и стала рассматривать свои ноги — чулки покрывали их рваной черной паутиной, словно я побывала в какой-то аварии.
Я оглянулась и подумала: «Как это неприлично».
У восковой кассирши я спросила:
— Где мне купить чулки?
Кассирша оказалась живая, и она повернула голову в сторону лестницы. Я тоже туда посмотрела и задумалась: «Куда ведет эта лестница?», а потом я спросила:
— Куда ведет эта лестница? – мой вопрос отозвался эхом в стеклянных шкафах, и кассирша подняла брови, как если бы я спросила что-то неприличное. И я поняла – не время, мне лучше об этом не думать.
У подножия лестницы я заметила маленький столик, а на нем — множество упаковок с чулками. Я подошла и попросила показать образцы. Две девушки в темных одеждах протянули мне обувную коробку без крышки. В ней я обнаружила чулки прекрасного качества и необычных цветов: там были шелковые голубые, красные и желтые, но мне нужны были телесные или прозрачные, или хотя бы черные. Девушки долго рылись в коробке, и, наконец, вытянули золотистые, нежные. Они тянули чулки из коробки, а те скользили податливо. Девушки хором назвали цену, и мне показалось — дорого, поэтому я задумалась в нерешительности. Но потом согласилась, ведь делать было нечего.
Чулки я тут же одела, отошла только в сторону. Там, за лестницей, было окно, и оно было мутным, как в поезде, или в каюте, в которой сидели мы, пока плыли сюда. Окно пропускало серо-желтый свет, и ноги мои отливались золотистым оттенком, и это меня удивило.
Но потом я вернулась к папе – он был взволнован и не понимал, куда я исчезла. Он странно пожимал плечами и разводил руками, показывая на середину зала, где стояли коробки, но теперь их там не было.
— Где ты была? – спросил меня папа.
— Покупала чулки. Где коробки?
— Коробки забрали другие.
— Зачем? Ведь это же мы выбирали, никому не нужны эти вещи.
— Значит, нужны.
— Не получилось?
— Не знаю…
Сон внезапно закончился, я проснулась.
Приоткрыв глаза, поняла, что утро еще не настало, и в комнате было темно. Через окно в мою спальню крался предрассветный шепот. Я приподнялась на локте и посмотрела на часы — стрелки видны были довольно отчетливо: они показывали десять минут пятого. Я вспомнила — это же время я видела и на нелепых часах в моем сне. Я не знала, что это значит, и перестала об этом думать — совпадение. Я чувствовала себя сильно усталой и вновь закрыла глаза. Потом мне показалось, что вновь вижу сон: какие-то серые люди заходят в спальню и что-то ищут среди вещей на трюмо, на кресле с одеждой, но затем я опять пробудилась и на этот раз окончательно – несмотря на странную усталость, спать уже не хотелось. Полежав какое-то время, я встала и, накинув халат, вышла в холл. Откуда-то из кухни шел поток прохладного воздуха, и я вернулась в реальность, глубоко вздохнув в себя рождение дня. На кухне, прикрыв окно, сквозь мутное стекло посмотрела на улицу: небо стало светло-серым, в его верхнем углу, ограниченном оконной рамой, пролетела ворона, а в нижнем — по серо-синему асфальту протрусила собака.
Я подумала: «Надо помыть окно» и мысль мне была знакома. Я чуть поежилась — ночное тепло медленно покидало тело. Я потуже запахнула халат и засунула руки в карманы, чуть вжимая голову в плечи. Потом я подумала о чашке кофе и тут поняла, что пальцы мои в кармане давно теребят какой-то мелкий предмет – пуговица? Я опустила голову и извлекла на свет то, что сжимала рука: это был костяной медальон с изображением Мадонны с ребенком – подарок папы, отправленный мне в роддом в день рождения сына.
Я подошла к телефону и набрала номер. Услышав родное «Да?», шепотом спросила:
— Папа, у тебя все нормально?
А в чем, собственно, смысл рассказа? Много деталей, которые не несут никакой нагрузки, например, чулки и девушки-продавщицы. Для чего все это? И где ловушка для снов? У Бергмана есть прекрасный фильм «Земляничная поляна», где грань между сном и явью очень тонкая, ее почти нет, и во всем, в каждой сцене заложен определенный смысл. Ведь того, что часы в Вашем сне показывали столько же времени, сколько и те, что существовали наяву, недостаточно для того, чтобы удивиться (У Бергмана такой эпиод тоже есть). Они должны показывать какое-то определенное время, время чего-то важного. Было бы интереснее. если бы из кармана Вы извлекли какой-нибудь медальен из сна, что-то значивший там, а трубку Ваш папа не взял. Тогда хотя бы осталась недосказанность. Мне кажется, вам нужно еще немного поработать над рассказом.
С уважением М.В.
Спасибо большое за отклик. Наверное, Вы правы. Но сон написан с » натуры», поэтому я сохранила именно то, что видела — наше «бессознательное» порой мудрее нас, даже если мы не пониаем его пока. Может быть, все повествование — лишь набор очень «личных» символов, имеющих значение только для автора и набор бессмыслицы со стороны. Раскрою секрет — в первом варианте для читателя я притянула зацепку — из кармана женщина вытягивает на свет черный спутанный клубок — черные чулки. Точка. Но потом мне показалось это искусственным и банальным избитым ходом. Нет, наши сны — это мир, в котором мы тоже живем. И к действительности, в той в которой мы живем по-настоящему, как это принято считать, имеет условное отношение — через знаки и мостики. Наши сны нам дают подсказки — поэтому появился простой звонок отцу. Тревога за что-то упущенное и несостоявшееся. Почему «Ловушка для снов? — мы все ловушки наших снов, наших мыслей и поступков, мы, как сети — поймали рыбу, смотрим, удивляемся — что это? Или ничего не поймали, тогда и ни о чем не думаем. Но чаще ловим, смотрим и забываем — дел очень много других.
С уваженимем,
Ольга
Знаете, Ольга, я так и думала, что Вы написали сон с натуры. Но все-таки литература требует обработки. Безусловно, такие сны просто так не снятся, это что-то очень личное, причем глубоко личное. Вы правы, наше бессознательное мудрее нас, но это наше бессознательное, и у каждого оно свое, хотя Юнг и говорил о коллективном бессознательном, но это нечно иное. Ваша мысль о том, что мы все ловушки для снов, очень интересна. Вот и напишите об этом рассказ, а за основу возьмите свой сон, только литературно обработайте, и будет классно! У вас есть легкость стиля, а это немаловажно, поверьте!
Желаю творческих успехов
М.В.
Ольга, прекрасная вещь. Настолько все это созвучно моему подсознанию, что сам просыпаюсь в странных снах. В этом рассказе Вы сразу читателя вводите в свой сон, без всяких объяснений. И с каким-то расслабленным напряженнием следишь за его развитием. Кажется, что ничего страшного не происходит – повсюду струится ровный хрустальный свет, но уже только от него мурашки по коже. И знаешь, что какой-то страшной развязки не будет, и ее просто не может быть – всилу глубокой человечности автора.
Видится вся сила Вашей любви к отцу, сыну…Хорошо, что Вы не ходили за сыном на второй этаж. Вся сила Вашего повествования – именно в этом последовательном мерном нагнетании атмосферы, без какой-то мгновенной вспышки. Кстати это присуще почти всем Вашим произведениям. Каждую строку, каждый образ ловишь с великим удовольствием – радостью, сказал бы. Но потом расплачиваешься за это перевозбужденным подсознанием.
Интересно, может ли «такое состояние души» у другого читателя не срезонировать?
Может, Микаел, легко. Очень мало, кто откликается на «Ловушку» (внизу есть рецензия совершенно типичная для нормального «зрителя»). Говорят: нет связи с читателем, он как бы не причем – слишком субъективно. У всех только один важный вопрос: А в чем собственно смысл то? Что хотел сказать автор? В ответ я долго и нужно начинаю говорить о том, что мы все — ловушки наших снов и мыслей и т.д. и т.п. А потом замолкаю. Сложно объяснить, что бывает повествование, которое передает не событийную историю (ушел-пришел, женился, умер) или притчеобразный смысл-поучение, а передает состояние человека — уже повторяюсь, где-то об этом писала. Я ни в коем случае не несу просветительство в массы и достаточно редко пишу об удивительных историях из жизни. Я очень завидую людям, которые умеют это делать. Я не умею. Меня можно обвинить в графоманстве, но… не знаю.
Я очень надеялась, что Вы, Микаел, откликнетесь на мой сон – Вам такие сны знакомы, наверное. Даже не понятно, где мы живем по-настоящему.
Ваша О.Г.
Ну это Вы зря,Ольга! Уж графоманство я за версту отличу. У вас прекрасная проза. Я не лицемер — зачем мне это. Я думаю, что еще много чего напишу о Вашей прозе. Мне все кажется, что самого главного я так и не сказал.
На ваши вопросы я отвечу в гостевой. Вот наберусь духу.
Ольга, в некотором смысле замечания госпожи Веглинской могут показаться обоснованными. Глазу эстета могут показаться безвкусной сцена покупки чулок в антикварном магазине. Но она нужна только для того, чтобы отвлечь героиню от мыслей о сыне.
Эти чулки, в которых героиня путается – какой-то символ. Под ним может скрываться что-то страшное. Лично у меня такое ощущение. И именно ощущение этой жуткой тайны под этим символом держит читателя в напряжении. И чем грубее и безвкуснее этот символ на общем фоне элегантно-хрустального повествования, тем страшнее может оказаться действительность под ней. Хотя ничего безвкусного в покупке чулок я лично не нахожу.
Госпожа Веглинская видимо совершенно не понимает подобных вещей. Если бы вы не запутались в паутине этих бесконечных чулок, то ткань Вашего сна-повествования была бы также прервана и поползла… когда бы вы наткнулись на что-то неприятное. А так сон продолжился.
Понятно, что такие символы работают, как защитный механизм – предохранитель.
По мне, так весь этот диковинный сон поражает своей натуральностью. Так и бывает во сне. Повествование высокохудожественно. И я, поверьте, не меньший эстет, чем мадам Веглинская, но нахожу, что все очень здорово и происходит по правилам развития сна.
А после пробуждения еще долго плутали по комнате тени и что-то искали. Какая удивительная связь между сном и реальностью. Все без дешевой мистики. А искали они как раз то, что героиня не могла вынести из своего сна. (пояснение для Мари Веглинской)
Ах, Микаел, вот умеете Вы все увидеть и прочувствовать каким-то иным, «параллельным» чувством. Вы «втягиваете» меня в странный диалог, который хочется вести часами, и я радуюсь, и досадую на свои слабости. Все так, все так, как Вы пишете и никак иначе… Ведь вот, что удивительно, сны, действительно, наши символы, не могу не согласиться. Только я не всегда умею их прочесть, каждый раз проживаю эту параллельную жизнь со всей силой своих эмоций, иногда просыпаюсь, как после тяжелого трудового дня. Я слышу шум деревьев, я летаю так же просто, как хожу, я смеюсь и плачу, я исправляю свои ошибки и встречаюсь с ушедшими – те снисходительно дают мне возможность сказать, наконец, то, что я не успела. Кто-нибудь скажет – больное воображение, но ведь не зря написано «сильное воображение рождает события». И Вы знаете… почти все, что рождается в моем воображении – будь то тривиальные рутинные желания, или эмоциональные всплески, или просто повседневные «задумки», все материализуется – странно. Жалко только, что случается это тогда, когда я уже перестаю об этом думать.
А черная паутина чулок, связывающая ноги (ноги — движение) и делающая их такими непривлекательными (женские ноги — элегантность, сексуальное начало) – конечно, похож на символ разрушения, разложения, это черная вода, которая расползается по ковру и вот-вот коснется твоих ног, а дальше…А дальше надо либо поворачиваться и бежать, либо перескочить в какую-то другую плоскость. Потому что ты еще хочешь жить и любить. И лестница – да, Вы правы, туда уходит мой сын и мне туда нельзя. Не время. Но вряд ли оно наступит – у нас у каждого своя лестница, свой путь, свой «запредел», в котором существуем комфортно только мы сами. Иногда мы туда впускаем другого человека. И случается это не по нашему желанию, а по странному физиологически-звуковому коду, который вдруг человек «предъявляет» и тогда замок щелкает и дверь тихонько приоткрывается. И тут появляется выбор – войти или нет.
Микаел, спасибо Вам за Ваши комментарии. Ваши письма для меня – праздник.
Ваша О.Г.
Уважаемая Ольга с интересом прочёл ваш рассказ и комментарии. Ощущение, что жизнь это сон, а сон это жизнь не покидает человека в первые минуты после пробуждения. Передать это настроение у вас превосходно получилось. Ставлю пять! И ещё, вы прекрасно воспринимаете критику, а вот на лесть вы слабоваты. Макаел знает, как растопить лёд в женском сердце.
P.S. У вас в 17 абзаце опечатка: «И я повернулась у нему и сообщила о своей находке.»
С уважением Андрей В.
Андрей, с интересом прочитала Вашу рецензию. Спасибо за слова и оценку, опечатку исправлю — Вы внимательный читатель! Что касается критики, то не скрою — не всегда воспринимаю ее со спокойствием, хотя и скрываю. Но всегда начинаю копаться и стараюсь посмотреть на ситуацию (если говорить вообще) со стороны критикующего, стараюсь прислушаться. Это нормально, иначе не будет никакого движения вперед. Что касается Микаела, может, Вы и правы. Но не совсем. Рассказы Микаела очень близки мне по восприятию мира, по расстановке акцентов мироощущения. Очевидно поэтому есть основания считать, что лести не очень много в его словах.
С уважением,
Ольга
Совсем нет лести, Ольга! Есть глубокое восхищение Вашей замечательной прозой.
Ваш Микаел.