РЕКВИЕМ В ДВУХ ПЛАЧАХ


РЕКВИЕМ В ДВУХ ПЛАЧАХ

ПЛАЧ НА МАЛАХОВОМ КУРГАНЕ

По вечерам на Малаховом кургане, что вознёсся над Корабельной стороной Севастополя поют птицы.
По вечерам на Малаховом кургане целуются влюблённые.
По вечерам я прихожу вместе со своим сыном Валеркой на Малахов курган отдохнуть в тишине зелёных аллей.
Но сын — вьюн. Он совершенно не умеет отдыхать. Всё время вертится , прыгает и спрашивает, спрашивает, спрашивает:
— Пап, — это памятник?
— Памятник.
— А — кому?
И он показывает рукою на памятник адмиралу Корнилову, тому самому Корнилову, который в первую оборону Севастополя 1854-1855 годов погиб на Малаховом кургане.
— Одному великому флотоводцу, который …
— А он за русских?! — перебивает сын.
— За русских.
— Пап, а почему здесь всё время горит огонь?
— Это не просто огонь. Это — Вечный огонь! Вечный огонь — тоже памятник. Памятник неизвестным матросам, солдатам… Твоему дедушке, который погиб под Смоленском, тоже памятник.
— Моему дедушке!? Какому моему дедушке?
— Твой дедушка — это мой папа.
— Зачем тебе свой папа? Ты же сам — мой папа? — удивляется малыш.
Смотрю на него и вспоминаю.
Война. Жестокая война на уничтожение всех и вся. Голодный и холодный уральский тыл . Я страшно хочу есть, а мать не может накормить меня досыта. А отец бы смог!
В школе мне расквасили нос, мать плакала и жалела меня. А был бы отец, он бы накричал на меня и научил нескольким болевым приёмам, чтобы я мог постоять за себя… Ах, как мне нужен был отец!
А сегодня? Сейчас?..
У меня семья — сын и дочь, работа, положение в обществе. Я — самостоятельный человек. Никому и никогда не жалуюсь. Теперь сынишка прибегает ко мне со своими горестями…
Так нужен мне сейчас Отец?!
Что-то холодное и липкое скатывается по щеке. Корабли на севастопольском рейде словно в тумане….
— А я скажу мамке, что ты плакал! — торжествует сын.
— Знаешь что, — говорю я ему, — вот тебе деньги, пойди и купи себе мороженое.
— Так я уж съел свою порцию. Но я ещё одну съем! В меня влезет.
Два мороженого подряд, такого ещё не бывало!.. Он слизывает «Эскимо» с палочки, он забыл о своём вопросе.
А я?
Милый мой несмышлёныш , если б ты только знал, как мне, твоему взрослому отцу не хватает своего папы!..

Пламя Вечного огня видно из окна моей квартиры. Я слежу за игрой его весёлых беспечных огненных языков. Вечный огонь — памятник моему отцу, всем отцам, не вернувшимся с Большой войны…
Люди! Спасибо вам за то, что не забыли моего отца!
Люди! Спасибо вам за то, что зажгли Вечный Огонь!

Мой уже взрослый сын Валерий Лезинский, тот самый вьюн, с кем я любил приходить на Малахов курган, в возрасте чуть более тридцати лет, в эпоху горбачёвской перестройки, был ранен в драке и умер в севастопольской больнице.
С собою в Израиль я привёз боль и несколько фотографий кудрявого, — в детстве и до конца жизни! — красивого парня.

ПЛАЧ У СТЕНЫ ПЛАЧА

Великий и прославленный во веки веков Иерусалим!! Я приезжаю из Хайфы со свом внуком Максимом в этот святой город и всегда иду к Стене Плача.
Внук — вьюн. Он не умеет отдыхать. Мне, в мои семьдесят лет, не хватает терпения:
— Ну в кого ты такой непоседливый уродился?!.
— В тебя, дед!..
Внуков у меня трое: Максим, Михаэль и Арик.. Первый носит партийное имя моего отца Максима Кучаева , — под этим именем он сражался в годы гражданской войны, но зэк Леонид Лезинский строил Беломоро — Балтийский канал уже под своим именем. Второй — назван в честь меня. Третий… Третий только родился и биографией ещё не обзавёлся.
Максим родился в Севастополе, Михаэль и Арик — в Хайфе.
Максиму не повезло с самого начала своего рождения в севастопольском роддоме, — перенес операцию на желудке. А потом, уж не знаю отчего, произошла задержка речи. Прошел год, а он ни слова. Два года прошло, — ни бум-бум! Три, четыре… Пятый годок разменял, но кроме междометий непонятных, из него ничего нельзя было выудить.
Определили Максимку в специализированный логопедический детсадик, но и там были бессильны вернуть ему речь.
Воспитатели сразу же во всех бедах обвинили мать, — мою дочь! — в том, что она совершенно не занимается ребенком:
— Если вам дорог ребенок, немедленно бросьте работу и уделите ему больше внимания.
Сердобольные врачи пошли еще дальше, посоветовали дитё перевести на инвалидность.
Олюня моя, — сама медсестра, знала, что означает перевести на инвалидность по таким показателям. Это означало одно: признать ребенка умственно недоразвитым. А один раз признав это, дальше покатится как по рельсам, — класс для умственно отсталых детей, работа для умственно отсталых граждан… Короче, вся дальнейшая жизнь мальчишечки начнет развиваться по иным законам, по законам жестокой Судьбы.
Вот тогда-то и решила моя самостоятельная, — я бы заметил, через чур самостоятельная! — дочь ехать в Израиль на ПМЖ…
Я прилетел на Землю Обетованную через семь месяцев после отъезда дочери и первым меня встретил Максимка словами:
— Шолом, дэдушка!
Кроме «дэдушка», на русском он знал еще несколько слов, из которых целого предложения и составить было нельзя.
Я, наверное, человек сентиментальный, и не придумал ничего лучшего, как расплакаться, — Максим, мой Максимушка заговорил на непонятном для меня языке, на иврите.
Когда он из Тират — Кармеля приезжает в Хайфу, — а приезжает он во все свободные от школы дни,- этот «про-фэс-сор», расшатывая мою нервную систему, извлекает из моего старенького компьютера такие игры, о которых я даже не догадывался. Мало того что извлекает, он и меня старается привлечь:
— Дэдушка! Сыграем в «Полэ пудэж»?..
— Не дэдушка, а дедушка! И не «пудэж», а чудес.
— Дедушка, какая это буква?
— Же, Максимочка.
— Так я и знал!..
Я, как писатель, тоже имею, как говорится, свой интерес! Хочу , чтобы книги, написанные мною, были прочитаны внуками!..
Что-то я все о Максимочке, да о Максимочке, а куда же подевался второй мой внук Михаэльчик?
Крупнокалиберный вздох. Дело в том, что Максимку обижают в школе, а он, — такой у него характер! — постоять за себя не может, чем очень меня расстраивает. А Михаэльчик, — весь в деда, то есть в меня! — обидеть себя не даст. Ему достаточно побыть в коллективе световые сутки, » вступить в схватку» с «противником» гораздо более старшего возраста, — я уже не говорю об одногодках! — чтобы доказать кто есть кто! У Михаэльчика просматриваются черты ярко выраженного лидера. Достается от него и Максимочке… Думаю, у него определилось будущее — прямая дорога в кнессет!
А деду, — то есть мне! — сплошное беспокойство. Но, несмотря на эти треволнения, я все-таки , счастливый человек…
— Максим! Сейчас же перестань…
А он на меня — ноль внимания! Знает, что дед его любит и пользуется этим. Прыгает, вертится и спрашивает, спрашивает, спрашивает…
— Деда, а почему здесь только стена?
— Это всё, что осталось от Храма.
— А почему она — Плача?..
Что я могу ему ответить?.. Что это символ нашего государства? Святыня? Да он и слов -то таких не знает! Да и не хватит у него терпения, выслушать трёхтысячалетнюю историю Иерусалима… Лично я , когда прихожу к Стене, мне не плакать, а выть хочется!..
— Дед, а что это? — и он показывает мне небольшой камешек.
— Где ты его взял?
— Упал откуда-то сверху.
Поднимаю голову — направляю окуляры бинокля вверх, — так и есть: из-за колючей проволоки, что отделяет «арабскую» территорию над Стеной Плача показывается симпатичнейшая мордочка арабчонка и тотчас прячется. Его подталкивает седобородый.
Говорят, что нынешняя свистопляска — взрывают себя на израильской земле шахиды-арабы, уносся с собою десятки израильтян, произошла от того, что Арик Шарон, — нынешний премьер-министр Израиля! — поднялся на на Храмовую гору. А отчего, извините-подвиньтесь, он что, не имел права подниматься !? Лично я тоже побывал на ней, так что, меня из-за этого надо взрывать!?
Арабчонок бросил ещё один камешек — Максимка увернулся…
Шепчу про себя:
«Время разбрасывать камни, но и время их собирать их !»
— Максимочка, а ну сунь этот камешек в щелку Стены.
Максимочка оглядывается , — так ли он меня понял!?
Подбадрирваю его кивком головы. Он подбирает «арабский» камешек и несёт его к стене, вкладывает в щель, да так ловко, что со стороны кажется — так и было задумано с самого начала…
Подбегает.
— Дед, твоё приказание выполнено!
Отрываю его от земли, прижимаю к себе.
— Здорово ты приладил свой «кирпичек»… Ой , как здорово!.. Строитель ты мой…
Мальчишечка и не вырывается. Притих, чувствую — обнял. Так мы с ним и стоим некоторое время: руки мои наливаются молодостью, теплеют… Словно их согревает Вечный огонь на Малаховом кургане, когда я был ещё молод….
— Деда, а почему там все пишут и в щелки закладывают?
Стал объяснять то, что сам ещё плохо знаю:
— Из Иерусалима самое короткое расстояние до Б-га, а отсюда — тем более. И всё, что ты попросишь у Него — исполнится.
— Даже — велосипед?
— Велосипед тебе и мама может купить! Просить надо здоровья или удачи в учёбе. Вот ты, например, как учишься?
— Я тебя понял, дедушка, — Максимка проигнорировал мой вопрос об учёбе! — бери карандаш, бумагу и пиши! Будем просить здоровья!
— А что у тебя со здоровьем?
— У меня хорошее здоровье, но я же не себе буду просить!
Достал из сумки карандаш-бумагу.
— Пиши! — протягиваю Максимке.
— Ты пиши, дедушка!
— Да я иврита не знаю.
— Пиши по-русски, дедушка! И выдал фразу, которую произнёс когда-то я, не замечая, что у внука ушки всё время на макушке:
— Бог, дедушка, понимает любой язык!
Я не долго сопротивлялся.
— Ладно, диктуй!
— Попроси у Бога, дедушка, чтобы он дал здоровья и силы моему братику Михе .
— Так Михаэльчик, который младше тебя на целых шесть лет и так тебя лупит!
— Всё равно попроси. Я его люблю.
— Ещё кому ты желаешь здоровья?
— Маме с папой… тёте Вале и тёте Ане …
— А моя очередь скоро наступит!?
Максимка хитро смотрит на меня .
— И себя, деда. Запышы.
— Запиши! — поправляю его.
— Запиши.
— Пишу.
Записал все его пожелания, свернул бумажку трубочкой и вручил ему малый свиток…
Максим приблизился к Стене, привстал на цыпочках, стараясь найти щель между каменных глыб, повыше — так к Богу ещё ближе!
Подбежал ко мне, потёрся щекою о мою колючую щеку и спросил:
— Скажи, деда, ты бы хотел, чтобы у тебя сейчас были два деда? Оба тебе мороженое покупают…
— Очень!
— А — зачем?..
… Своих дедов я так и не видел. Одного, со стороны матери,
расстреляли в Симферополе . Портной был и совершил страшное преступление — шил военное обмундирование. Для комсостава. Для белых шил, — когда они находились в Симферополе, и для красных, когда они отбивали город. Тринадцать детей было. Двенадцать девок и один мальчишка. Кормить не прокормить такую ораву! Красные — «наши» — и расстреляли. Вся семья враз рассыпалась. Двое девок давным-давно, в двадцатых годах ХХ века перебрались в Палестину, а из Палестины — в Америку, остальные — в обозримом пространстве: кто — умер, кого — убили, кто — жив до сих пор!
О втором моём дедушке со стороны отца, в своём детстве я даже не слышал. Да, признаться, не интересовался. Став взрослым — распросил маму, — мать моя Белла Моисеевна в девичестве Ушамирская похоронена в Израиле, на тират-кармельском кладбище! — и узнал, — она показала фотографию! На фото — красивый старик в добротном одеянии. Перевернул плотный картон-открытку и прочёл слова с ятями: » Самуил Лизинский».
— Он что… польский еврей?
— В Лодзи жил… тогда это была Россия…
Так я узнал, что корешки наши в Польше и что первоначально моя фамилия писалась через «и».
Самуил Лизинский был убит при погроме, а трое его сыновей и трое дочерей «делали» ту самую революцию в стране большевиков, которая впоследствии некоторых замордовала, а некоторых и в большие люди вывела!..
Бабушку, — Гитель Ушамирскую «бабу Катю» — помню очень хорошо — она, теряя детей, дожила до ста тринадцати лет — пусть всем её детям , похороненным во всех точках земного шара,. земля будет пухом!..
— А я скажу маме, что ты плакал! — торжествует Максим.
— Знаешь что, — говорю ему, — ты купи себе ещё мороженого, а я… Я сейчас тоже бумажку напишу…
Два мороженого подряд — такого ещё не бывало!.. Он забыл о своём вопросе…
А я?..
Пишу, стараясь как и Максим, не забыть никого. И так же как Максим, подхожу к Стене плача и так же как он, приподнимаюсь на цыпочках, стараясь найти щель повыше — так ближе ко Всевышнему.
Я забыл на минуточку, что неверующий и поймал себя на мысли, что в последнее время всё чаще и чаще стал обращаться к Богу.

Не горит, — затушен! — «Вечный» огонь на Малаховом кургане в Севастополе — нет средств в обнищавшей Украине для его поддержки…
Иерусалимский Храм от которого осталась лишь одна Стена Плача уничтожен много веков назад и сейчас, — сегодня! — подбираются к самой Стене.
О себе не думаю, но куда придут мои внуки и, — надеюсь! — мои пра-пра-пра-внуки, чтобы поговорить с Богом, когда и эта Стена Плача, Стена Крика, Стена Памяти рухнет!?.

0 комментариев

  1. orli

    Ни с моим сердцем все это читать… Все через себя пропускаю, как будто в этот момент рядом стояла…Больно…
    Мишаня, а читатели твоим книгам всегда найдутся! Внуки повзрослеют и тоже все прочитают, потом еще на иврит переведут!
    С уважением Люляка.

  2. marina_chernomazKira_Lyss

    А мы вот не успели расспросить наших стариков о наших предках. Мы были молоды и нам было не до того. А потом они ушли. Мои дед с бабушкой по линии отца — совсе молодыми, в 55 лет… Никаких следов не осталось. Несколько фото. И отец ничего не помнит…
    Спасибо за рассказ. МЧ

  3. galina_stepanova

    Михаил, спасибо за рассказ. Прочитала и вот что подумала. У меня в Иерусалиме в Яд Вашем работает Рита Марголина. Она много работала в Польше, может быть, нужно помочь что-то узнать, уточнить, она это сможет, это необыкновенный человек, умница. С уважением Галина Степанова.

Добавить комментарий