Унылое, хмурое небо так и рвалось сквозь окна в комнату. Оно дышит такой грустью, что кажется с потолка вот-вот польет дождь. С обреченностью оголенных деревьев жмется по углам притихшая мебель. Все в доме как-то неуклюже съежилось. Лишь хрупкая тюль держится по особенному, словно втайне рада этому смещению пространств. Нежным плетением весенних цветов, больше похожих на снег, она разбивает тягучий плен в маленькие островки, сквозь которые видится совсем другой мир. Голубая тайна, о которой тоскуешь века, теперь так близко и так бесконечно далека. Касаясь ажурных ниточек, она дышит здесь, в каждом маленьком окошке, разливаясь вдаль непонятной печалью, как будто мучительно хочет позвать за собой, но… все-таки молчит. Может она оставляет это право за мной?… И когда наконец, решившись, почти крикну ей: Да!, — в самых потаенных уголках души что-то терпко шевельнется неосознанным протестом. И вдруг застыну, озаренная одним простым открытием: ТАМ — слишком глубоко, ТАМ! — вместе очень многое, там вместе — все, но не будет меня… никогда…
Я — это сегодня, Я — это здесь.
Ощущение своего присутствия в каждой клеточке пространства неожиданно быстро заменит бесконечную печаль, переполняя комнату такой чистой нежностью, что кажешься себе таким же бездонным небом. Небом, которое может перекрыть любые тучи, плывущие в жизнь. И моя старенькая мебель благодарно вытянется в ответ. Становясь более выпуклой, более доверчивой, кажется она по-детски радуется тому, что может отдавать мне все. Как же я раньше не замечала столько вещей, пришедших сделать меня полной. Слезы благодарности и умиления вернут потихоньку к жизни. Так вот значит какой ее главный закон — отдавать все, забывая себя, и видеть себя во всем, что дается самою жизнью…
