В начале этот молодой человек ничем не отличался. Только то о нем можно было сказать, что его лицо среди мужской части балетной труппы обращает на себя внимание особой дерзостью, граничащей с наглостью, — гонором, свойственным юности. От силы ему двадцать лет, а скорей всего, меньше.
Как-то встретила его на улице, идя на работу. Он догнал меня, поздоровался ( для этого он вынужден был повернуть в мою сторону голову ), и пошел дальше. Одет от был, что называется, прикольно: на голове
красный платок (бандана), волосы болтаются по плечам, штаны непринужденно на щиколотках закатаны наверх, куча карманов с какими-то хлястиками, — все это при ходьбе летает и создает так называемый неповторимый имидж.
Я смотрела ему в спину, пока он удалялся от меня, и невольно любовалась. От его облика исходило что-то заразительное. Хотелось так же идти по жизни — с прямой спиной, не замечая преград и опасностей. С красной банданой на голове, выражающей презрение к чьему-либо мнению или даже существованию.
Как-то мне пришлось убавлять ему костюм. Колет был слишком широк, и надо было сделать два шва вдоль задней планки. Это было еще в самом начале моей карьеры, и я едва ли знала его в лицо. Мне было сказано — «Вот этому артисту уменьшить колет.» Тогда они все для меня — и девочки, и мальчики – были просто толпой неорганизованных тварей.
И тут мне пришлось столкнуться конкретно с Наилем. Два раза в процессе шитья я примеряла ему колет, что он делал с раздражавшей меня ленью — казалось, ему все равно, велик ли ему костюм, мал ли. Лишь бы поменьше его выдергивали из гримерки и заставляли что-то одевать да снимать. В первый раз получилось слишком узко, и колет на спине сильно морщился. Дышать, а тем более танцевать в нем было бы трудно. Но Наиль подвигал локтями и лениво-снисходительным голосом сказал: « Мне удобно!» — чему я не поверила и сделала костюм чуть шире…
Настоящее мое внимание придвинулось к нему как-то вдруг — я даже и не вспомню, в связи с чем именно.
Кажется, я увидела его на сцене и тут по-настоящему его заметила.
Он танцевал испанский танец в «Лебедином озере». Я просто смотрела, не порвется ли на нем мой колет по швам — и мое внимание стало улавливать совсем другие сигналы. Энергия, которая шла со сцены, заставила меня забыть обо всем.
И вдруг я увидела его милое лицо, гриву светлых волос, его безупречное легкое тело, прелесть которого была ошеломительна в танцевальных па; точную пластику, в которой непринужденно и «зримо» выражалась воля и страсть.
Можно было смотреть только на движения его рук, или плеч, чтобы получать наслаждение. Казалось, он не тратит никаких усилий — танец танцуется сам собой. Грива его была откинута назад, лицо — как всегда — дерзко приподнято, хотя в зал он вряд ли бросал взгляды.
Он смотрел в себя, явно будучи собой доволен, будто бы лениво и устало чувствуя свою неотразимость, и по косой — на партнершу.
Да, именно испанский в паре со жгучей красоткой был для него…
Через пару дней, когда он, опаздывая на сцену, подскочил ко мне для застегивания, я под гром музыки сказала ему через плечо, шутливым голосом, нащупывая новые контакты с ним, мне неведомые : «Мой любимый артист…»
Он вполне мог не расслышать этих слов среди шума и спешки.
Но после моего признания он из двух костюмерш начал оказывать мне явное предпочтение, подскакивая ко мне почти танцевальным прыжком и поворачиваясь сразу спиной к свету. Между нами пробежала какая-то искра симпатии.
Мне было очень приятно застегивать ему пуговицы и крючки, двигаясь пальцами вдоль его неотразимой спины. Интересная манера – если он слышит, что я о чем-то кого-то спрашиваю – он отвечает мне раньше того, кому я задала вопрос – даже если я говорю под гром оркестра, и сама себя плохо слышу…
***
Вчера перед спектаклем я зашла в гримерку к мальчикам, чтобы повесить венгерский костюм, где я сделала новые петли для плаща.
Он сидел у зеркала за столом, самым близким к окну, и гримировался. Что-то толкнуло меня в грудь, одновременные робость и восторг, и чуть не отбросило назад в коридор, но я с бесшабашной смелостью ринулась навстречу тому, что будет.
Внезапное появление передо мной этого милого, красивого и по-юношески немного бессмысленного лица всякий раз ослепляет не хуже июльского солнца.
Из открытого окна, куда я направилась к вешалке, свежий ветер — странное сочетание жара и прохлады, потому что он дул из тени — резко пахнул мне в лицо.
Повесив костюм, я направилась к выходу, мимоходом бросив взгляд в зеркало, где я отразилась перед Наилем (драгоценное мгновение встречи в зеркале, или в зазеркальи?), и была уже почти у двери, как вдруг он остановил меня.
— Нет ли у вас ножниц?
Я полезла в левый нагрудный карман.
— Вы не могли бы дать их мне до послезавтра? Я обязательно верну! — повернувшись всем корпусом, он преданно смотрел мне в глаза. Самое ценное во всем моем существе в этот момент были, наверно, эти ножницы.
Просьба эта меня ошеломила. Ножницами я работаю, и не могу их дать никому ни до послезавтра, ни до
завтра, ни даже на пятнадцать минут.
Ах, Наиль!… Лучше б ты попросил мое сердце!
История о любви неразделенной, невысказанной, внезапной, в чем-то странной любви к артисту.
Но оказалось что любовь не наивысшая ценность, что страшнее отдать ножницы, а сердце отдать легко и просто, но его увы никто не просит… И несмотря на это вериться, что и именно так думает и чувствует описанная Ольгой героиня. Жаль, образами, художественными приемами рассказ не богат. Поразмыслив над ним не впопыхах, автор может быть найдет еще словесные оттенки, чтобы сделать мир своих героев более живым, полным ярких тонов и полутонов.
Ольга, не могу не выразить благодарность Вам, поскольку именно при чтении Вашего рассказа родилась идея конкурса, который уже состоялся.
Но, почему так остались не исправлеными перлы: «настоящее мое внимание придвинулось к нему как-то вдруг»… И в следующей фразе опять «настоящее».
«Из открытого окна, куда я направилась к вешалке»… Что, вешалка была в окне?..
Это меня расстроило, ну, посмотрите внимательно на написанные предложения, ведь можете сделать и динамично и ярко.
Удачи!