Парниковый эффект

ПАРНИКОВЫЙ ЭФФЕКТ
А далеко на севере — в Париже,
быть может, небо тучами покрыто.
Холодный дождь идет и ветер дует…
А нам какое дело? (А.С. Пушкин)
Рожденные в этом городе жили со спокойным ощущением воспроизводимости чудес и талантов, рождаемых им. Из асфальта холодного и пыльного Питера беспардонно и упорно пробивались свежие ростки нового поколения вундеркиндов. Даже если и рождены они были в тихом городке на самой тихой сиреневой улочке, невская вода и питерский смрад давали талантам невиданную силу, и город, не разделяя поэтов, художников, математиков, музыкантов на своих и чужих, дарил чувствительным душам дарований устойчивость и цепкость сорняков и помойных кошек. Их не могли остановить. Почти полгода живя без света, неведомо откуда набирались они здесь южного жара и полуденного солнца.
Заброшенные судьбой в начале прошлого века из разных городов, по окончании гимназии девочки стали снимать углы на Васильевском, чтобы закончить первый “женский университет” – бестужевские курсы. После революции большинству из них ехать было некуда и не на что. Они остались, учили математике, литературе, языкам. А оставшиеся в живых после блокады и иных ленинградских обстоятельств учили уже не только детей, но и молоденьких фронтовиков-учителей и учительниц, таких юных, что на них заглядывались переросшие свои классы из-за военных лет старшеклассники мужских школ. Потом эти юные учителя уже учили нас и наших детей. Свет, исходивший от бывших курсисток, старых актрис, всего того, что оставалось в Питере после бурь и метелей, отражался в окнах дворов-колодцев, зеркалах, осколочках стекол, накапливался и превращался в мощный поток тепла и света, исходивший из сердца города, его закоулков и трещинок в асфальте и пробивавшийся сквозь поколения. Низкие многослойные облака, висящие над городом, сохраняли тепло и отражали свет. Парниковый эффект был бы опасен, и ростки, пробившиеся сквозь асфальт, могли погибнуть от ветров и холода. Но коммуналки и проходные дворы делали свою прививку стойкости.
В городе образовалось несколько “бермудских треугольников”, попав в которые, вы, вне зависимости от пола, места рождения и социального происхождения, уже не могли выбраться “на берег” в среду менее насыщенную мыслями, легендами, фантазией. Петроградская, Васильевский, Лиговка, Литейный и кинотеатр «Спартак», наконец, сам Великий Невский с достопамятным “Сайгоном”, кулинарией Севера и кофейным прилавком в “Торты, пирожные” – построили свои зоны повышенного риска бесповоротно стать поэтом, бардом или просто зарядиться до конца дней своих высоким градусом жизни ума и сердца.
Лиговка, перерезающая город от Мальцевского рынка и Баскова переулка через Кузнечный, Обводный до Московского проспекта, и парниковый питерский эффект создали несколько зон особого благоприятствования для выращивания талантов. Большой Драматический, театр Ленсовета и Малый Областной театр, находившиеся в 5-10 минутах ходьбы друг от друга, образовывали треугольник театров. Распрекрасные “хлебопеки” (ДК работников пищевой промышленности.), дворы Пушкинской улицы и кинотеатр “Правда” формировали треугольник бардов, джаза и андеграунда.

…Марфа Димитриевна начала преподавать математику по окончании физико-математического отделения бестужевских курсов. О своем выборе математики она говорила: “Таких дур было мало. Из 7000 выпускниц курсов за все время только 2 500 захотели напрягать головку тригонометрией и прочей абракадаброй”. Ей было 23 года, когда она пришла в гимназию неподалеку от Загородного проспекта. Гимназия стала школой, и так Марфа Димитриевна проходила туда 55 лет. Жила она одна и занимала малюсенькую комнату в большой коммунальной квартире, когда-то полностью, принадлежавшей ее семье. Вышитая Марфой голова прелестного мальчика висела на стене в рамке. Рядом с ней – вид ночного Парижа. В нем Марфа Димитриевна бывала в детстве и прожила 2 раза по полгода, слушая дополнительно лекции сначала по алгебре, потом – по геометрии. На курсах был предметный метод обучения, и прерывать занятия было не только возможно, но и порой целесообразно. Для окончания курсов нужно было сдать определенный минимум экзаменов. Поэтому девочки планировали занятия сами. Если они готовились к экзамену, то могли отправиться слушать какое-нибудь европейское светило именно по изучаемому предмету. Так, из Парижа Марфа Димитриевна со своей подружкой Анютой умчались в Геттинген присоединиться к юной математичке, к тому времени уже окончившей курсы и впоследствии умершей в блокаду. По словам Марфы Димитриевны, покинуть Париж ради лекций Гильберта могли только две полнейших идиотки, каковыми в 20 лет были они с Анютой. Аня потом долгие годы преподавала математику в провинции и написала собственные учебник и задачник. Отослала их куда-то в министерство, а через некоторое время ее труды были изданы под именем министерского чиновника. По этому поводу Марфа Димитриевна и Аня много смеялись: “Вот привалило! Никогда мы практичностью не отличались. А тут, – подарили мы себе с Анютой задачник”… Потом долгие годы по этим книгам училась вся страна…

Квартира Марфы Димитриевны находилась в пяти минутах от школы… На довоенных школьных фотографиях Марфа Димитриевна не выглядит красавицей, но элегантна и прелестно причесана. Одевалась и в 70 лет она с каким–то шиком. Зимой ходила в каракулевой папахе и черном пальто с огромным каракулевым шалевом воротником. Шарф для пальто не предполагался. В любой мороз Марфа Димитриевна шла с совершенно открытой шеей, а из-под каракулевого воротника виднелся не только костюм, но и верх сорочки ручной вышивки. Даже зимой она носила только туфли и очень тонкие чулки, которые ловко обтягивали ее совсем нестарческие точеные лодыжки. Она никогда не простужалась и презирала насморки, считая их, как беспорядок в шкафах, дурное настроение и грязные полы, недопустимыми явлениями. Без какой-то нарочитости она прямо и ровно держалась. За глаза в школе и в моей семье ее звали Марфа и чтили. “Марфа” не означало ничего пренебрежительного и обидного, как это бывает со школьными прозвищами, а, скорее, вызывало воспоминания о славянских воительницах. У Марфы, работавшей в мужской школе, была подруга-математичка, преподававшая девочкам в этом же “бермудском треугольнике”, к которой вся округа также относилась с пиететом. Эти две фантазерки изучали особенности женского и мужского восприятия математики. Многие годы давали они в параллельных классах одинаковые варианты по соответствующим темам. Статистика показывала, что девочки острее воспринимают бином Ньютона и тригонометрические уравнения, а мальчики – геометрию и логарифмы. Бедные старухи не учли возможности контакта учеников мужской и женской школ… – Лучшие результаты были там, где контрольные проводились, хотя бы на час, позже. За перемену все варианты оказывались в школе “противоположного пола”.

Мы жили во дворе той школы, где работала Марфа, а потому, как и она, ходили в те же магазины и мылись в тех же банях – на Воронежской, или Фонарном, – что и мамы учеников, ученицы и мальчики из младших классов. Наша семья состояла из бабушки, моей мамы, двух ее сестер и меня. Бабушка, мама и одна из тетушек – были учительницами, причем одно время все они работали в одной и той же придворной “маминой” школе. Младшая тетя, любимая Татуля, училась в женской школе, где учительствовали наши соседи по коммуналке. Замечательных учителей в “маминой” школе было много. Марфа учила маму и еще нескольких учителей преподаванию математики. “Англичанка” (также -бестужевка), знавшая 5 европейских языков, пестовала молодых “англичанок” – свою дочь и еще двух юных филологинь.

“Англичанка” считалась не только одной из лучших учительниц английского, но и была необыкновенно хороша собой. Я помню ее в школе уже семидесятилетней. Царственная поступь и прекрасное величавое лицо. Замужем она была три раза. Мужья были умны, образованны и обаятельны. Но маме она как-то сказала: “Легче за год выучить родных школьных бандитов оксфордскому произношению, чем заставить любящего мужчину менять носки и трусы ежедневно. Не смогла я, Манечка, побороть папино воспитание. А Вы будьте снисходительнее, а то – одна со своей красотой останетесь!” Английский язык нашему классу преподавала ее дочь, а математику – моя мама. Когда мама начала работать в школе, она, обладавшая редкой памятью и природным математическим даром, нетерпимо относилась к, мягко говоря, тугодумам и как-то сказала Марфе, что у нее в классе подобралось несколько особей, которым объяснять логарифмы беcсмысленно. Пусть получают свою пару. Марфа ответила, что объяснять логарифмы надо так, чтобы даже шимпанзе за последней партой понял, и дала ей свой план уроков. Логарифмы поняли… Позже, переезжая в Питере, работая за границей и в Нахимовском, мама всегда перевозила с собой тетради Марфы Димитриевны с планами уроков. Твердый и ясный Марфин почерк. Тетрадей было три стопки: алгебра, геометрия, тригонометрия. Каждая толстая тетрадь с твердой коленкоровой обложкой соответствовала предмету и классу: “6 класс. Алгебра – 1 полугодие”. Потом у мамы завелись такие же стопочки, и она стала известной в городе умелицей объяснять труднейшие математические моменты. Особой радости ей это не доставляло. Мама любила башковитых, долго радовалась новому найденному кем-то из ребят варианту решения, переживала, что мало времени уделяет действительно способным. Добросовестно, но с тоской и жалостью, работала со слабыми. В ней жила неизбывная тоска, которая выражалась, как и у Марфы, в горьких и точных истинах и комментариях. Поход в баню или в магазин означал шествие сквозь строй родителей – “Ну, как там мой?” Помню, как мама, распрощавшись с какой-то родительницей, воскликнула: “Господи! У них прибавление. – Еще одному обалдую объяснять, что такое арксинус”. Но выучивала потом – отменно. Видимо, плохо не умела. Как и Марфа, мама никогда не повышала голос, но бывала резка и даже язвительна, что отнюдь не убавляло им обеим авторитета среди самой отпетой лиговской шпаны, которую они учили и без которой нашу тогдашнюю жизнь и представить нельзя. Девочку из нашей школы убили ножом фактически у меня на глазах в садике против кинотеатра “Правда”. Парень, вышедший из колонии и попавший вместе с второгодниками в мамин переростковый класс, организовал изнасилование одноклассницы. Таким переросткам мама иногда приносила хлеб и конфеты. Как–то, работая в “переростковом”, она обмолвилась, что сегодня вечером ее семья переезжает на другую квартиру (во всем доме и школе затеяли ремонт). Посему дополнительных занятий не будет. Когда после уроков мы вошли во двор, то увидели, что все вещи отлично упакованы и уже погружены, а ее мальчишки, напялив бабушкины старинные шляпы, носятся по двору. Просто эти переростки немедля ринулись на помощь, как не ожидая приглашения, часто встречали ее с занятий в вечерней школе на Марата, где маме приходилось подрабатывать. Мальчишки ее проинструктировали, куда посылать, если на темной улице возникнут проблемы. Но постеснялись и всем известной фразы не сообщили дословно. Сказали “Пошлите Вы их, Мария Борисовна, ну, сами знаете, – куда!” Вот она и послала при первой же опасности так, что двое парней только ахнули: “Кисуля, где ты такого набралась?” Анализ и совещания с филологами показали, что мама в известном выражении “Пошел на …” сделала ударение не на предлог, как принято, а на само существительное, обозначающее лингам. Попробуйте, как звучит.

Татуля училась в женской школе неподалеку от “хлебопеков”. Как-то учительница истории сказала на уроке, что ей очень хотелось бы перечитать “Сагу о Форсайтах”. У нас дома эта книга осталась еще с довоенных времен, и Татуля принесла ее в школу. Так мы познакомились с Марией Самойловной Ривлин. Она была дочерью известного киевского банкира, но ушла из дому. Долго жила заграницей, закончила Сорбонну. Была знакома со многими революционерами, но сама в революции не участвовала. По рассказам Марии Самойловны, Надежда Константиновна часто останавливалась у нее, когда после 1924 года приезжала на родные могилы в Ленинград. Ее семейную драму, которую порой сейчас так охотно обсуждают, мы узнали от Марии Самойловны еще до смерти человека, которого так боялась и Надежда Константиновна и, как я много позже поняла, моя бабушка. А она, вообще ничего не боялась. Бабушка, по словам ее тетки, была внучкой наказного казачьего атамана. Она могла рьяно спорить с завроно о религиозности Толстого, остановиться на улице и выговорить известному всей округе бандиту Витьке-Ступе за неправильные ударения и уродование русского языка. Витька-Ступа жил во втором дворе и вернулся то ли из тюрьмы, то ли из колонии после отбывания срока. Ступа учил нас метать ножи и многим другим полезным вещам, которые не раз выручили в жизни. Поведать их не могу – слово, данное в 7 лет на Третьем дворе нашего дома Витьке-Ступе и Толику, его приятелю… “Рассказать только своим детям”. Бабушка о наших казачьих корнях никогда сама не рассказывала, а я – и не спрашивала. Только раз, уже в 1965 году, спросила, правда ли это, – про наказного атамана. Моя по-английски выдержанная бабушка вдруг задрожала и закричала на меня: “Молчи, а то нас всех сейчас же расстреляют на месте”. И вышла из комнаты. Меня долго занимал вопрос, почему бабушка, удостоившаяся похвал Бодуэна де Куртене и Н. К. Пиксанова, считала лучшей книгой по филологии “Вопросы языкознания”, которую часто цитировала. Со временем многое становилось яснее…

Чистота помыслов и жилищ требует неустанной борьбы и труда по нехитрым правилам, которые хорошо знали и ежедневно выполняли питерские старики и старухи. Потом сквернословие стало нормой жизни, и вялый неталантливый мат повис вместе с запахом пива и помоек над Невским. В городе завелись рыжие муравьи запустения, разрухи, забвения… С годами с городом стало что-то происходить. Легко раздавались по миру выращенные им таланты, а воспоминания стали ритуалом, уже не наполняя теплом городское пространство. Рыжие муравьи постепенно заполняли город. Но этого не замечали. И дома, внутренность которых была съедена, стали падать, как карточные домики.

Наши нищие “бермуды” жили своей банно-магазинной общностью. И убитую на наших глазах девочку, и учительниц, тогда еще живых, мы встречали в очередях за апельсинами и в мыльных Они помнятся голыми, наливающими воду в таз или моющими спины соседкам. История жизни этих женщин не будет законченной без главы об их смерти, каждая из которых по-новому освещает отдельную судьбу. Обыденно переписывает смерть каждую жизненную повесть, и лучше составить усредненную главу их кончин. Лучше – потому что это бремя знания исходов порой честнее влачить единолично, не разделяя ни с кем ни боли от несоответствия жизни и смерти “светлой памяти почивших”, ни стыда за заброшенные могилы… Старухи-учительницы жили долго, много дольше своих детей, как люди, не знавшие душевных сомнений и угрызений совести. Они были с ней в мире. Жили по ясным правилам своего детства. Обливались холодной водой, кидали в урны трамвайные билеты, держали в чистоте и порядке шкафы и жилище, храня город от муравьиной угрозы. Помнили Париж, Бодуэна и Гильберта. Усреднение же их исходов – это усреднение по домам престарелых и не приехавшей после вопроса о возрасте больной «скорой», по невозможности (ну, не было денег) купить лекарство, стоящее во всех аптеках, по требованию подняться (“не барыня, – поднимешься”) с уже пограничным давлением на пятый этаж больницы.
Каждой весной перед нами вставала проблема, где снять дачу, и как-то Мария Самойловна посоветовала нам изменить Териокам (Зеленогорску) и поехать под Тарту, в город Эльва, где отдыхали ее родственники – три родные сестры, у одной из которых, Инны Михайловны, была дочка Натуля. Моя подружка тех лет неземной красоты.

По воскресеньям к ним в Эльву приезжал из Тарту “усатый” – их брат Юрий, закончивший Ленинградский университет. Никогда ни в каких учебниках и романах я не получала такого урока любви, как от сестер Юрия Михайловича, тогда мало кому известного молодого доцента Тартусского университета (места в Ленинграде ему не нашлось). Не только суббота была посвящена приготовлениям к его приезду. В каждом слове сестер, остроумных и порой резких в суждениях, все, связанное с братом, дышало нежностью… Как короля делает свита, так и безмерная бережность сестер к Юрию Михайловичу сформировали во мне его облик и составили в сознании шестилетней девочки прочную связь между талантом и необходимой этому таланту любовью. Через много лет я увидела Юрмиха на телеэкране с его комментариями к “Онегину” и представила, как девочки и мать ждали его с фронта. Бывая у Натули, всегда смотрю на фотографию – Юрий Михайлович в военной форме. Совсем еще недавно во время моих визитов из комнаты выходила Инна Михайловна и говорила: ” Принеси, дорогая, фотографии своей бабушки, мамы и ее сестер. Хочу написать о них”.
Теперь о ней и всех тех, кто меня любил, попробовала написать и я…
…За прошедшие годы пришлось поступиться многими принципами и правилами. Но, когда грязь и окурки с лестницы начинают падать на голову, – подметаю подъезд.

0 Comments

  1. aleksandr_svetlov

    Здравствуете, Пабло и Лаура.

    С того момента, как я прочёл это дивное произведение, прошло уже не мало времени. А ваши строки живут в душе, греют сердце. Собственно столь продолжительное послевкусие и было причиной написания этого отзыва.
    Знаете, трудно собрать в строки гамму чувств, впечатление, размышлений.
    Спасибо вам, за этот труд. Один мой давний приятель называл подобных старушек «невостребованный капитал культуры». И удивительно, но они умудрялись всё же что-то передать, как-то жить… Мне кажется, что они то и есть самое потерянное поколение на свете, люди, которые так и не смогли найти ни места жить, ни места в жизни.
    Вам очень хорошо удалась атмосфера, дух Петербурга, это очень редко встречается…
    И вопрос из любопытства: а какая школа имелась в виду? Я понял, что это была математическая. Или в описываемое время противоположное здание было занято чем-то другим?
    С глубоким уважением
    И искренним пожеланием победы,
    Александр.

  2. pablo_indalo_laura_kazals

    Дорогой Александр!
    в рассказе речь идет о 321 школе Петербурга по адресу ул Социалистическая д.7. Ранее в этом здании была расположена 1 ( а может и вторая – суть не в этом) мужская гимназия петербурга. 321 школа никогда не была математической.
    До и сразу после войны уровень и дух школы определялся не наличием специализации, а личностью директора. в 321 директором был Макарий Георгиевич Баранов, сумевший объединить уникальных предметников и прекрасных педагогов. Гуманитарное крыло в школе было не менее сильным, чем крыло точных наук. Но мама преподавала математику, и я по причине своего малолетства больше общалась с геометрами да алгебраистами.
    Из них главаная Марфа… Марфа Димитриевна Ивашинцева. Светлая ей память…И что мой рассказ, эти слова по сравнению с памятью ее учеников! недавно случайно узнала, что в день 100 -летия с рождения Марфы в школе собирались ее бывшие воспитанники. И двоечники и отличники. Теперь уже все седые мальчики….А где же могила Марфы, почившей в доме престарелых где-то в дальних далях Карельского перешейка?
    В школе 321 есть музей. уж очень много достойных людей ее закончили. Глинка, Пржевальский, Лев Лурье (последний- со слов дочери М. Баранова) . рассказ в музей взяли, но для музея сократили, так как нашли излишне трагичным. и правильно . Рассказ – не об истории 321 школы, а о людях , “которые -вы верно поняли-не смогли найти ни места жить, ни места в жизни”. А может, и нашли? Были ” … с народом там, где мой народ, к несчастью, был”…
    Успехов вам, Александр, и доброго здоровья. и спасибо за то, что предоставили возможность назвать и школу, и директора, и фамилию Марфы.

  3. pablo_indalo_laura_kazals

    Дорогой лео! спасибо. Самое интересное во всей этой истории поняла всего несколько дней назад. Последнее время нахожусь на лечении в одном небезызвестном для питерцев месте. Онкологический центр РАМН им Н Н Петрова. А так как сейчас делаю “химию”, и еще пока достаточно подвижная и вменяема, меня часто отпускают домой. почти каждое утро возвращаюсь в больницу и прохожу мимо памятника основателю отечественной онкологии. То есть Н. Н. Петрову. темным утром выйдешь их маршрутки и видишь его освещенный бюст. Почти всегда у подножия лежат живые цветы. каждый день букеты меняются. …Так хожу. хожу мимо памятника. И странно. Где-то я этого человека видела. Но где?
    Позавчера вышла из маршрутки. Еще раз посмотрела на лицо Петрова, на живые цветы. И вспомнила… Мне семь лет. Мы чествуем бывших учеников школы. Самые почетные гости на сцене. Ко мне подходит директор школы М.Г. Баранов
    -Сделай одолжение. Отдай свой букет вот тому пожилому мужчине.
    – А кто Это?
    – Кто… Наш еще довоенный ученик. Замечательный врач. Онколог. Петров Николай Николаевич.
    …. И так ясно и четко все это вспомнилось. Но позвонила одноклассникам.
    -Учился петров у нас? Или это уже глюки?
    -Да. Учился.
    И у меня такое чувство … А ведь не будь Марфы, Макария Георгиевича. всех, кто отразил сквозь страшный слой времен нерадивым потомкам основы нравственности, может не было бы этого института… И не только я, а очень, очень многие другие уже вышли бы в открытый космос.
    Вот так. И сам Петров, наверное, вслед за “бестужевками” отразил эти основы своим ученикам. Потому что в институте осталось то скрытое тепло гуманизма, сострадания и стремления передачи не только уникальных знаний, но и нравственных законов следующим поколениям молодых врачей.

    А стихи ваши Лео прочитаю с удовольствием и все предложения рассмотрю. Но – не сегодня. Завтра мне к 8 утра в “песочницу”

  4. Leo_Himmelsohn_leo_gimelzon

    Дорогие Пабло и Лаура!
    Чудесно и Ваше дополнение! Не добавить ли в текст?
    Верьте в победу над недугом!
    Найдите случаи излечения и перечитывайте!
    Здоровья Вам и Счастья, “и творчества, и чудотворства” в 2007!
    Поэзии – даже в прозе бытия!
    С теплом,
    Лео

  5. Leo_Himmelsohn_leo_gimelzon

    Дорогие Пабло и Лаура!
    На НГ много говорили о СПб с оперной певицей оттуда, я читал мою мелодию ему и часто вспоминал Ваше чудесное творение…
    Здоровья Вам, Счастья и Поэзии даже в прозе бытия в 2007!
    С теплом,
    Лео

  6. pablo_indalo_laura_kazals

    Дорогой Лео! Огромное спасибо за поддержку. сейчас в меру мвоих силенок пишу небольшую повесть. Приглянувшийся Вам ” Парниковый” войдет туда, как фрагмент. К сожалению ритм и нерв , по – видимому, сохранить не получится.
    Спасибо!. ваша поддержка очень важна.

  7. pablo_indalo_laura_kazals

    Дорогой Александр Яковлевич! Мы написали небольшую повесть “Зачем ехать в Сочи”. В нее вошел, как небольшая часть, наш рассказ “парниковый эффект”. Повесть, вроде бы, принята к печати в “Звезде”. мы пишем об этом осторожно, так как не считаем себя профессионалами на литературной ниве, а “Звезда” – одно из наиболее требовательных изданий. Написанная повесть во многом является откликом на многочисленные просьбы читателей расширить “парниковый эффект”.
    Здоровья вам.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.