» СИГИЗМУНДЫ » В ЖИЗНИ БОРИСА ШЕЙНИНА ( Из цикла » ШЕЙНИНИАНА » )

Борис Шейнин, — в просторечьи Борька или Боречка! — был, пожалуй, самым обкрадываемым фоторепортёром. И доказательств тому — масса!
Мы чистили-блистили его рукопись, готовя её для издательства. Рукопись, которая должна вскоре превратиться в книгу под названием «Три минуты войны», а, когда появилась на свет божий, название её было стандартным — «В ОБЪЕКТИВЕ — ВОЙНА» на что трижды Лауреат Сталинских премий и других наград, кинооператор и друг Бориса Владислав Микоша, заметил, имея в виду редакторов:
— Наши сигизмунды думают в унитаз. Прошу прощения — в унисон!
И — верно: книга Бориса Шейнина, изданная в издательстве «Таврия» и книга Владислава Микоши выпущенная Воениздатом, назывались «В объективе — война!»… Но я не о том сейчас!..Я — совсем о другом…
«Сигизмунд» Бориса Шейнина — рыжий воришка Пётр Гармаш, главный редактор крымского издательства «Таврия», оказался самым крупномасштабным вором. И это Борис испытал на себе.
Когда Петька -рыжий», — так его называали все сотрудники и авторы! — обкрадывал молодых начинающих краеведов, писавших о Севастополе, уворовывающий их находки для своих путеводителей о городе-герое, — а их вышло множество под его фамилией! — то это ему сходило с рук. Никто даже не пытался оспаривать эти факты — дорого могло обойтись, как и автору этих строк, посмевшего поднять руку на Самого!
Но всегда найдётся один и… нашёлся. Был этим человеком редактор моей книжки Костя Яковлев, трезвый малый, вина которого заключалась в том, что он окончил Литературный институт и позволял себе быть честным, работая с рукописями. Вот он то и первым во весь голос заговорил о «художествах» Гармаша, послав огромное письмо в адрес высшего книжного начальства!
Что тут началось! Представить трудно!
Во-первых, все, — все! — авторы отказались с ним работать и я остался в гордом одиночестве.
В Израиле на ПМЖ живёт с недавних пор Константин Яковлев — он подтвердит мои слова.
Меня тоже пытались заарканить: главный редактор художественной литературы Стела Солодовникова , которой и был непосредственно подчинён Костя Яковлев, решила поговорить со мной по душам.
— Ну как ты работаешь с Яковлевым, — Костя в это время редактировал мою рукопись, вышедшей в свет под названием «ПРИЧАСТНЫЕ ЛИЧНО».
— Отлично! — ответил я. — Никаких разногласий.
— Так уж никаких! До меня дошли слухи…
Сейчас в этом можно признаться: слухи были верны, мы с ним не просто сорились, но и гавкались даже. Костя, только что окончивший Литературный институт по натуре своей был романтиком, а романтиков не только не любят, романтиков в любом коллективе, если и не уничтожают, то только терпят!
Я давно хотел сказать Стелле, чтобы она поменяла мне редактора, но при данных обстоятельствах…
— Ты последний чья рукопись в его руках…Если ты письменно заявишь, что не согласен с правкой редактора, то мы его уволим по профнепригодности..
— Не напишу, — ответил я …
И книжка вышла под редакцией Константина Яковлева. Позднее, он признался мне, что был неправ, так безбожно перечёркивая мои страницы…
Но мне от этого было не легче — книга то вышла!
И вообще защита Кости Яковлева обошлась мне боком — руками Стеллы Солодовниковой, моя плановая книга в тринадцать печатных листов, — Петькой Гармашом была снята с плана и перенесена на последующие годы…А последующих лет уже не было, книги стали издаваться за свой счёт. А «своего счёта» у меня никогда не было… Но вернёмся снова к Борису Шейнину.
— Мишель, — обратился он ко мне, — что делать будем?
И показал мне книгу «За героический Севастополь»,выпущенную московским издательством «Молодая гвардия», где блоком, — целым блоком! — шла серия фотографий Бориса Шейнина под скромной надписью: «Из архива автора», то есть ,из архива Петьки-рыжего.
— Какой у рыжего архив, Мишель!.. Эти фотографии из книжки «Севастопольская поэма», которую мы написали с Колей Криванчиковым — Колькины стихи — мой фотоснимки!..
На следующий день, по моему хотению и по моему велению, Борис выехал в Симферополь, — благо от Севастополя туда езды час-другой!
Издательство «Таврия» — в самом центре города. Старинное. С толстыми стенами и узкими коридорами. С одного бока — множество дверей с табличками. Борис остановился у «краеведческой» двери и выдал первый залп:
— Где этот рыжий прощелыга! Хотел бы я посмотреть в его красные бестыжие рыбьи глаза!
Редакторы-краеведы хихикнули и, приоткрыв дверь, указали вглубь коридора, дескать, там его и ищи!..
У второй двери, где красовалось на табличке надпись «Отдел художественной литературы», голос Бориса окреп:
— Ну где эта рыжая бестия, которая слямзила бля, кровью омытые шедевры!?
Бесшумно открывались двери и из них выглядывали морды и мордочки любимых и не любимых редактрисс и редакторов, — большинство из них люто «любили» своего Главного, но высказаться вслух не решались — вот Костя Яковлев высказал всю правду, а его … тю-тю!..
Таким макаром Борис добрался до кабинета, где золотом отливали буквы на входной двери:
«ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР ИЗДАТЕЛЬСТВА
«ТАВРИЯ» П.Е. ГАРМАШ»
И у самых дверей завёл свою «песню»:
— Где этот рыжий мошенник, который…
Выскочила секретарша Главного, — женщина очень красивая и приятная во всех отношениях, — и галантный Боря припал к её ручке губами. Оторвавшись от прелестницы, вспомнил, за чем он пришёл к кабинету:
— Где Он!?
Секретарша, знавшая Бориса только с хорошей стороны, — с женщинами настоящие мужчины не воюют! — прошептала:
— Боренька, нет Петра Егорыча. Он… он … куда-то вышел. Сказал, чтобы сегодня не ждали…
И, чтобы Борис смог в этом убедиться, распахнула перед ним двери кабинета.
На письменном столе Главного бумаг полным-полно. И рукописей. Одна, вся израненная карандашом, была открыта на семидесятой странице — у Бореньки глаз приметливый!
Секретарша, — не буду озвучивать её фамилию! — до сих пор работает в издательстве, мой девиз : » Не навреди хорошим людям!» — тихохонько показала на полуоткрытое окно, через которое Главный, аки дух, испарился Петька-рыжий. Ушёл через окно под радостные подхихикования сотрудников, наблюдавших из своих окон этот демарш! Боре Шейнину больше ничего не оставалось как вернуться в свой родной Севастополь, не забыв поцеловать на прощание прелестную секретаршу…
— Напрасно я съездил, Мишель, — жаловался он мне, — напрасно…
Но съездил он не напрасно: через несколько дней на его имя пришёл денежный перевод на фантастическую сумму. Я уже не помню , какая там сумма была проставлена, но только помню, как радовался Борис:
— Мишель-вермишель, да мне за всю «Севастопольскую поэму» столько не заплатили. Ай да рыжий! Ай да сукин сын!..
А в отрывном талончике «Для письма», Гармаш просил прощения «за это недоразумение» и все перепитии с шейнинскими фотографиями свалил на молодогвардейского редактора….Трусливым был Пётр Егорович Гармаш!..