Город жил своей жизнью, бессознательной и непонятной, как для себя , так и для его жителей. Он готовился к приближающейся зиме, поплотнее укрывая платьем, из разрисованной листвы, парки и аллеи, смотрел ночами на ясные небесные светила, срывал маленькие, изящные серебрянные звёзды и думал о чём-то далеком. Он всегда любил больше ночь, нежели день, именно за её тишину и относительное, но всёже спокойствие, за тусклый, излучаемый фонарями свет и редкие машины на дорогах, за прохладу летом, и за уютный таинственный полумрак, медленно падающего снега, зимой. Казалось, что вокруг витает именно то, чего не хватало в ту или иную минуту жизни, словно обворожительная волшебница-фея, вырвавшаяся из иллюстрации сказки на книжной полке, с пониманием сотворила всё так, как ему хотелось. А, впрочем, нужно ли это понимание? Ведь любое понимание всегда частично и однобоко и никогда всего целиком не охватывает.
Подобные раздумья хороводом кружились в сознании, в то время как он неторопливо, без оглядки, бродил по крохотным улочкам, пока незаметно не вышел к реке. Постояв несколько секунд, юноша, глядя на проплывающие лепестки огненных цветов, отражавшиеся в спокойной гладе чистой воды, почувствовал, что вдруг что-то расплывчатое, какая-то невнятная мысль, которую он не успел толком осознать, промелькнула в его подверженной сомнениям голове. Он тихо рассмеялся, поняв внезапно, всю напыщенность и преувеличенность своих недавних обтекаемых размышлений. Затем, в несколько растерянных чувствах, он двинулся дальше, через миниатюрный мост, решив наконец перейти на другой берег..
Она влекла его, приходила как бы издалека, из неведомых высот, тревожная и спокойная одновременно, божественно-печальная, словно скорбь по всем глупым безрассудным грехам незрячих неразумных людей, забывших о том, кто они всё-таки. Но одновременно ни чуть не мешая, в ней жила любовь к Тем, кто жил на земле. Так уходящая, удаляющаяся прочь душа прозревших бросает последний кроткий взгляд на тех, кто остаётся.
Эта смиренная музыка, сумасшедший листопад за окном и его неуютность в этом всём сплелись вдруг воедино, и он заглянул в себя глубоко-глубоко, туда, где жила смиренная тишина. Странная, неведомая до этой секунды тоска охватила, словно он один, и во всей вселенной нет более никого.
Музыка становилась всё более загадочной и непостижимой.. внезапно..
Сверкающий, ослепительный блеск грузного лезвия беззвучно рассёк воздух, всё вокруг покрылось ярко-алыми каплями его последнего дождя. Вырвавшиеся ручьи красной воды растеклись вокруг бездыханного тела, покрыв поверхность лужами крови, быстро впитывающейся землёй, проникнутой ненасытной жаждой. Белый свет лезвия и больше ничего. Лишь отрожения в реке и пустота.. Пустота и только один исчезающий миг. Миг, взметнувший вспыхнувшие искры памяти в умирающем сознании. Фейерверк обликов, калейдоскоп из обрывков мыслей и хор быстро меняющихся голосов умершего прошлого, и наконец, образ его самого. Именно в этот единственный и сокровенный миг, последний в жизни, пришло отчётливое понимание, вся сущность вещей открылась перед его мысленным смиренным взором, он осознал всё столь тревожущее и неясное ранее. И пока пронзительные образы один за другим всплывали в злетавшей вверх пыли памяти, сердце совершало последние тщетные конвульсивные движения, пытаясь оправдать своё предназначение — неотпустить жизнь. Лёгкие последний раз судорожно выпустили грустный воздух, по телу лихорадочно пробежал холод.
Последняя пылинка взметнулась ввысь, промелькнула по ночному небосводу, скрывшись в неведомой дали. Множество мерцающих огней пронеслись по запутанным улочкам души.. Ночь спешно стучалась в наглухо закрытые окна, но в ответ получала лишь тишину, она безмолвно умирала среди не прошеных гостей, и лишь необъяснимая печаль, открыла свои объятия, накрыв пропитанной тоской, вуалью..
Музыка подхватила его – и вот расправив крылья он стремился ввывсь, мчась над землей, над затерянными забытыми городами, над километрами ниточек дорог, над прямоугольниками зелёных полей и искрящимися серебристыми земными венами рек. Там где-то были неприметные люди, одинокие в своей суете, но не ведающие того. И почувствовав, что нет между, никакой разницы с высоты полета, с высоты этой необъятной вселенской грусти, призрак всё больше удалялся, прочь от всего. Смутные образы всё ещё летали по закоулкам его сознания, но вскоре от них остался только серый пепел, они безвозвратно истлели, были преданы вечному забвению..
Волосы струившиеся по спине сияющим водопадом, искрились в золотистом свете звёзд, а пронзительно-синие глаза уже равнодушно, мельком оглядывались вниз, на обречённые города, на людей, снующих в законах мира, подминающего их под себя. В небесной концелярии он отказался от нимба. Сказал, что ему достаточно крыльев и умчался вон. Творец покачал головой:
”Нельзя вечно витать в облаках. Можно сорваться в бездну. Ты предупредил его об этом?” – спросил он, сидящего подле ангела. “Нет, не стал”, — вздохнув, ответил вестник, издовая звон золотистыми крылами. “Он выглядел таким.. счастливым.. Я не хотел снова его огорчать.” “Счастливым.. Эх, Ввпрочем, ладно, его врятли теперь догнать..”, — промолвил Создатель, а ангелок с сожалением опустил свой тоскливый взгляд..
