Выше звезд

Интересно, сейчас магнитные бури на Солнце, или песчаные на Сатурне, или атомные на Юпитере, или восстание на Марсе, или еще что-то? Кажется, все вокруг сошли с ума. Повальный психоз…

Elizabetti

Победитель всегда является судьей, а побежденный —— осужденным…

Герман Геринг

Ее хотели все… ее всегда все хотели. Летом и зимой, в слякоть и в стужу, долгими осенними ночами и мимолетными летними ночками. Ее хотели в чадящей дерьмом подворотне, в задымленном «Беломором» кабаке и в проблеванном публикой с бабочками сортире дорогого Московского ресторана, на белоснежной простыне и в до безобразия вычурном купе поезда «Москва-Гагры». Ее желали иметь где угодно и по всякому, лишь бы место было сносное, да бутылка терпкого армянского коньяку в пять звезд со щадящим «Нарзаном» в придачу. И не было ни одного мужика, который бы глазел на нее без слюнявой похоти, без кабельей тяжести внизу живота, без свиных глаз на тупом рыле, без бухвоста мотора в трухлявой груди. Это случалось почти всегда, но особенно в те минуты, когда она опускала пленительный зад на краешек стула, манерно подставляла похотливым красным глазкам свои голые коленки и сосала исчирканными красной помадой губами тонкую, как стрела напрочь бухого Амура дамскую сигарету. Ее всегда все, везде и по всякому хотели, но никто не знал, чего хочет она…

Юрка родился хилым ребенком. Времена в ту пору были дикие и потому здоровые дети появлялись на свет лишь в столицах. Хотя, и в глубинках —— в семьях тех, кто гнет спины других, своей же никогда не сгибает. А если вдруг и случался такой изгиб, то лишь под угрозой высылки куда подальше —— по леса, например, но не для своего двора и не по свои харчи, что естественно. А лишь во благо Великой и Могучей, грозящей всем остальным народам тяжелым молотом и сверкающим над бескрайними просторами Державы Босоты серпом.
В Юркиной семье было еще трое детишек —— старший брат Валентин, сестра Зойка и младший Борюська. Родители всю свою сознательную жизнь прожили, не щадя живота своего во имя Отечества. Мама Аня, простая русская баба, каких сотни тысяч всегда ходила в доярках. Отец же, Алексей Иванович нестерпимую тягу к дереву имел, потому мастеровито столярничал, да плотничал. Денег, как и у всего остального нежлобствующего люда хватало едва-едва на скупую еду и кое-какие пожитки, но вроде как никто в семье и не помер —— вот уже и счастье. Пусть зыбкое, но счастье же!
Спустя много лет, когда Юра возмужал, его не раз докучали вопросами: «Как, мол, семье вашей тогда жилось?». А он спокойно отвечал: «Хорошо», даже не заикаясь о том, что Алексей Иванович, хотя и был человеком душевно не плохим, но к стакану таки прикладывался. И, конечно же, чаще, чем того желали дети и жена его Аня. А тогда все брали в руки граненые, и не только мужики. Бабы тоже пили. Много и беспробудно. Кто просто пьянствовал от ничего неделания, кто скотскую житуху топил в белой, кто путь по этапам стирал из памяти, кто от голодухи избавлялся таким вот странным образом, а кто и душу свою вымарывал, но лишь потому, что мочи уже не хватало видеть узкогрудого грузина со зловещим ятаганом за спиной. Такие, как он вечно улыбчивые глыбы и потом много раз занимали главные козла далеко необетованной страны, но все они —— лишь зеркальное отражение того… самого первого, чей ятаган до сих пор злобно посвистывает над державой, сколько широкой, столь же и родной.
Случалось, что мамка Юркина, подняв детей с кроватей далеко за полночь, бежала вместе с ними в огород и хоронилась там посреди чахлых кочанов капусты… до тех пор, пока из Алексея Ивановича не выветривались последние хмельные пары. Потом Юрка пошел в школу. В учении было что-то такое, что хоть как-то отрывало его от серости и грязи, папкиного толстого ремня и от постоянных дум о еде. Все бы хорошо, но война… Эта паскудная зараза оторвала Юрку от складной столешницы парты, пера и липких чернил на четыре долгих года. А потом, когда солнце чуть выглянуло из-за туч, он продолжил учебу. И, получив неполное среднее образование, подался в ремесленное. Позже был техникум. Там-то Юрка и научился летать…
Из поднебесья земля выглядела совсем не так, когда ходишь по ней, шаркая старыми башмаками, когда глядишь снизу на легкие облака, неспешно тянущиеся с одной стороны неба в другую. Юрка с раннего детства мечтал увидеть мир сверху, он хотел понять, что чувствуют птицы, когда они, взмахнув крыльями, воспаряют на многие метры от серости и убогости мира, который так долго присасывает к себе человеческий люд. И оказалось, что отсюда —— с высоты птичьего полета —— все не так, как там… далеко внизу. Здесь все иначе: улицы, дома, люди. И, кажется, сделай еще родно усилие, и ты поднимешься к чарующим звездам. Грязь, смрад, вонь и сумрак вдруг исчезнут, уступив место теплу, свету и надежде.
А вскоре пришла и надежда. Она показала свой светлый лик сразу после Юркиного бракосочетания с девушкой, носящей красивое имя Валентина. Надежда сразу позвала за собой счастье. Это случилось, когда Юрка стал летать быстрее, грациознее и многим выше прежнего. Он ничего не истреблял, но гордо именовался истребителем. Таких было много, но он был единственным… особенно после рождения розовощекой и жизнерадостной Леночки. А перед самым появлением на свет Гали Юрку словно подменили, познакомив с той, которую всегда все, везде и по всякому хотели. Это произошло с молниеносной скоростью, Юрку будто сбило курьерским поездом и потащило туда, куда не ведут ни тропы, ни дороги. Та, которую хотят все, ошеломила Юрку и надавила своим обаянием на все его животные чувства…

—— Ты не спишь? —— поднявшись на локте, тихо спросила она.
Юрка нашарил в полутьме бутылку и отхлебнул. Горько, черт, как же горько. Он повалился на спину, ощутив холод простыни кожей.
Эта женщина лежала рядом, такая горячая и шелковистая, такая нежная и родная. И с ней он совсем забыл о маленькой розовощекой Леночке. И о Валентине, которая должна была со дня на день родить, тоже совсем забыл. И кого он теперь любит больше: ее или Валю? Странно, а, может, обеих сразу? Но ведь так не должно быть. Ведь обычно —— или-или, а тут полнейшая неразбериха. Юрка едва отвлекся от дурных мыслей и тут же услышал радостные возгласы —— пьянка продолжалась, должно быть, приятели еще не дошли до кондиции, когда хоть силой или еще как возьмут ту, с которой он сейчас лежит на кровати.
—— Юра, ты ее любишь? —— прошептала она, положив ему на грудь маленькую теплую ладонь.
—— Не знаю, —— сказал он, отчетливо понимая, что точно не ответил бы даже под страхом смерти.
На кухне хором затянули «непобедимую и легендарную». И ведь в тему, черт возьми, почти в темечко! Вдруг что-то негромко щелкнуло, и зажегся ночник. Юрка сразу обернулся и увидел красивую белую грудь. Восхитительно хороша, подумал он. Где же ты раньше-то была?
—— Ну, пожалуйста, скажи, если можешь, —— она села и подобрала под себя ноги. —— Или боишься?
—— Я ничего не боюсь.
—— Тогда, может, решишься? Уедем куда-нибудь подальше от суматохи и заживем…
—— Не могу, —— сухо сказал он.
Она тихонько вздохнула и отвернулась к окну. Был вечер, в саду смиренно стрекотали кузнечики, и где-то рядом завывал странную песенку ее сын.
—— Почему ты не везешь Леньку в Москву? —— она ничего не ответила и даже не обернулась. —— По-моему, можно найти хорошего доктора. Точно не знаю, но, кажется, Леньку можно вылечить.
—— Лучше ответь, любишь ее или нет? —— повторила она.
—— Не знаю, —— он встал, отхлебнул еще немного, натянул брюки и, накинув рубашку на голое тело, удалился из спальни.
—— Как знаешь…
Когда Юрка оказался на улице, «непобедимая и легендарная» уже подтягивалась к развязке. Он недолго постоял на крыльце, посмотрел на далекие звезды, огляделся и, увидев копошащееся под яблоней живое существо, шатаясь, поплелся к нему.
Ленька сидел на земле и выводил веточкой в пыли какой-то рисунок. Юрка присмотрелся. Оказалось, что мальчуган пытался, прижимая веточку единственным пальцем к култышке, нарисовать ракету. Линии были нечеткие, но Юра понимал, что Ленька —— даже когда повзрослеет —— все равно останется несмышленым ребенком. Да и в зрелом возрасте он будет рисовать такие же кособокий ракеты, и мычать совершенно непонятные песни. Юркино сердце сжалось, он присел на корточки, положил Леньке на плечо руку и вполголоса сказал:
—— Рисуешь… А ничего получается. Хороший такой корабль!..
Мальчик повернул голову, простодушно улыбнулся и, подняв руку, показал веточкой на совсем уже темное небо.
—— Этите? —— промычал он, глядя Юрке в глаза.
—— Да, уже совсем скоро, —— ответил Юра, поняв, о чем говорит мальчик.
—— Аао, —— Ленька улыбнулся, ткнул веточкой в пыль и продолжил рисовать.
—— Твои бы слова, да богу в уши, —— заметил Юрка, вздохнув.
—— Э пеиавайе, у ас оуиса.
—— Получится, говоришь?
—— Аа.
—— Ладно, пожалуй, пойду я. Ты не против?
Мальчик, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.
—— Бывай тогда.
Вернувшись в дом, Юра сразу прошел в кухню и, присоединившись к компании, еще долго пил. Он хотел тем самым заглушить боль в сердце. Все же остальные ждали минуты, когда войдут к ней в комнату и грубо возьмут ее. Так и произошло, но уже далеко заполночь —— Юра спал и совсем ничего не помнил.
Вернувшись в Москву, Юрка постарался все забыть. И у него это получилось, но в памяти застряли Ленькины слова: «Э пеиавайе, у ас оуиса». Еще он помнил кособокий корабль, начертанный веточкой в пыли. Действительно, было бы хорошо, если слова этого странного мальчугана долетели до ушей господа. И, услышав, он непременно благословил и помог сделать то, что еще никому не удавалось. Ведь она когда-то говорила, что Ленька необычный мальчик. Услышал господь слова Лени или нет, доподлинно не известно, но Юрка вскоре поднялся совсем высоко, проложив дорогу к самим звездам.

Был конец марта. Снег еще не сошел, но солнце уже припекало так, что совсем скоро от зимы совершенно точно не останется и жалкого следа. Она вышла из дома и протопала с тяжелым тазом по мокрой земле к веревке, и начала вешать на ней белье. Ленька же, вдруг услышав рев истребителя, что-то громко замычал. А когда быстрокрылая машина пролетела прямо над домом, он прицелился в нее единственным пальцем и громко крикнул: «Уух».
—— Зачем, Леня? —— она поставила таз на землю, подошла к сыну и обняла его. —— Думаешь, Юра летает?
Ленька кивнул, злобно рыкнув:
—— Ааин.
—— Ну и пусть. Но делать это даже не думай!
Мальчик немного вздернул брови, фальшиво улыбнулся и, глядя на угасающий силуэт истребителя, промычал:
—— Э-э, ба-ах!
Благосклонной судьбы всегда все, везде и по всякому хотят, но никто не ведает, что придется отдавать взамен…

10.01.2006 23:06:59

Выше звезд

Интересно, сейчас магнитные бури на Солнце, или песчаные на Сатурне, или атомные на Юпитере, или восстание на Марсе, или еще что-то? Кажется, все вокруг сошли с ума. Повальный психоз…

Elizabetti

Победитель всегда является судьей, а побежденный —— осужденным…

Герман Геринг

Ее хотели все… ее всегда все хотели. Летом и зимой, в слякоть и в стужу, долгими осенними ночами и мимолетными летними ночками. Ее хотели в чадящей дерьмом подворотне, в задымленном «Беломором» кабаке и в проблеванном публикой с бабочками сортире дорогого Московского ресторана, на белоснежной простыне и в до безобразия вычурном купе поезда «Москва-Гагры». Ее желали иметь где угодно и по всякому, лишь бы место было сносное, да бутылка терпкого армянского коньяку в пять звезд со щадящим «Нарзаном» в придачу. И не было ни одного мужика, который бы глазел на нее без слюнявой похоти, без кабельей тяжести внизу живота, без свиных глаз на тупом рыле, без бухвоста мотора в трухлявой груди. Это случалось почти всегда, но особенно в те минуты, когда она опускала пленительный зад на краешек стула, манерно подставляла похотливым красным глазкам свои голые коленки и сосала исчирканными красной помадой губами тонкую, как стрела напрочь бухого Амура дамскую сигарету. Ее всегда все, везде и по всякому хотели, но никто не знал, чего хочет она…

Юрка родился хилым ребенком. Времена в ту пору были дикие и потому здоровые дети появлялись на свет лишь в столицах. Хотя, и в глубинках —— в семьях тех, кто гнет спины других, своей же никогда не сгибает. А если вдруг и случался такой изгиб, то лишь под угрозой высылки куда подальше —— по леса, например, но не для своего двора и не по свои харчи, что естественно. А лишь во благо Великой и Могучей, грозящей всем остальным народам тяжелым молотом и сверкающим над бескрайними просторами Державы Босоты серпом.
В Юркиной семье было еще трое детишек —— старший брат Валентин, сестра Зойка и младший Борюська. Родители всю свою сознательную жизнь прожили, не щадя живота своего во имя Отечества. Мама Аня, простая русская баба, каких сотни тысяч всегда ходила в доярках. Отец же, Алексей Иванович нестерпимую тягу к дереву имел, потому мастеровито столярничал, да плотничал. Денег, как и у всего остального нежлобствующего люда хватало едва-едва на скупую еду и кое-какие пожитки, но вроде как никто в семье и не помер —— вот уже и счастье. Пусть зыбкое, но счастье же!
Спустя много лет, когда Юра возмужал, его не раз докучали вопросами: «Как, мол, семье вашей тогда жилось?». А он спокойно отвечал: «Хорошо», даже не заикаясь о том, что Алексей Иванович, хотя и был человеком душевно не плохим, но к стакану таки прикладывался. И, конечно же, чаще, чем того желали дети и жена его Аня. А тогда все брали в руки граненые, и не только мужики. Бабы тоже пили. Много и беспробудно. Кто просто пьянствовал от ничего неделания, кто скотскую житуху топил в белой, кто путь по этапам стирал из памяти, кто от голодухи избавлялся таким вот странным образом, а кто и душу свою вымарывал, но лишь потому, что мочи уже не хватало видеть узкогрудого грузина со зловещим ятаганом за спиной. Такие, как он вечно улыбчивые глыбы и потом много раз занимали главные козла далеко необетованной страны, но все они —— лишь зеркальное отражение того… самого первого, чей ятаган до сих пор злобно посвистывает над державой, сколько широкой, столь же и родной.
Случалось, что мамка Юркина, подняв детей с кроватей далеко за полночь, бежала вместе с ними в огород и хоронилась там посреди чахлых кочанов капусты… до тех пор, пока из Алексея Ивановича не выветривались последние хмельные пары. Потом Юрка пошел в школу. В учении было что-то такое, что хоть как-то отрывало его от серости и грязи, папкиного толстого ремня и от постоянных дум о еде. Все бы хорошо, но война… Эта паскудная зараза оторвала Юрку от складной столешницы парты, пера и липких чернил на четыре долгих года. А потом, когда солнце чуть выглянуло из-за туч, он продолжил учебу. И, получив неполное среднее образование, подался в ремесленное. Позже был техникум. Там-то Юрка и научился летать…
Из поднебесья земля выглядела совсем не так, когда ходишь по ней, шаркая старыми башмаками, когда глядишь снизу на легкие облака, неспешно тянущиеся с одной стороны неба в другую. Юрка с раннего детства мечтал увидеть мир сверху, он хотел понять, что чувствуют птицы, когда они, взмахнув крыльями, воспаряют на многие метры от серости и убогости мира, который так долго присасывает к себе человеческий люд. И оказалось, что отсюда —— с высоты птичьего полета —— все не так, как там… далеко внизу. Здесь все иначе: улицы, дома, люди. И, кажется, сделай еще родно усилие, и ты поднимешься к чарующим звездам. Грязь, смрад, вонь и сумрак вдруг исчезнут, уступив место теплу, свету и надежде.
А вскоре пришла и надежда. Она показала свой светлый лик сразу после Юркиного бракосочетания с девушкой, носящей красивое имя Валентина. Надежда сразу позвала за собой счастье. Это случилось, когда Юрка стал летать быстрее, грациознее и многим выше прежнего. Он ничего не истреблял, но гордо именовался истребителем. Таких было много, но он был единственным… особенно после рождения розовощекой и жизнерадостной Леночки. А перед самым появлением на свет Гали Юрку словно подменили, познакомив с той, которую всегда все, везде и по всякому хотели. Это произошло с молниеносной скоростью, Юрку будто сбило курьерским поездом и потащило туда, куда не ведут ни тропы, ни дороги. Та, которую хотят все, ошеломила Юрку и надавила своим обаянием на все его животные чувства…

—— Ты не спишь? —— поднявшись на локте, тихо спросила она.
Юрка нашарил в полутьме бутылку и отхлебнул. Горько, черт, как же горько. Он повалился на спину, ощутив холод простыни кожей.
Эта женщина лежала рядом, такая горячая и шелковистая, такая нежная и родная. И с ней он совсем забыл о маленькой розовощекой Леночке. И о Валентине, которая должна была со дня на день родить, тоже совсем забыл. И кого он теперь любит больше: ее или Валю? Странно, а, может, обеих сразу? Но ведь так не должно быть. Ведь обычно —— или-или, а тут полнейшая неразбериха. Юрка едва отвлекся от дурных мыслей и тут же услышал радостные возгласы —— пьянка продолжалась, должно быть, приятели еще не дошли до кондиции, когда хоть силой или еще как возьмут ту, с которой он сейчас лежит на кровати.
—— Юра, ты ее любишь? —— прошептала она, положив ему на грудь маленькую теплую ладонь.
—— Не знаю, —— сказал он, отчетливо понимая, что точно не ответил бы даже под страхом смерти.
На кухне хором затянули «непобедимую и легендарную». И ведь в тему, черт возьми, почти в темечко! Вдруг что-то негромко щелкнуло, и зажегся ночник. Юрка сразу обернулся и увидел красивую белую грудь. Восхитительно хороша, подумал он. Где же ты раньше-то была?
—— Ну, пожалуйста, скажи, если можешь, —— она села и подобрала под себя ноги. —— Или боишься?
—— Я ничего не боюсь.
—— Тогда, может, решишься? Уедем куда-нибудь подальше от суматохи и заживем…
—— Не могу, —— сухо сказал он.
Она тихонько вздохнула и отвернулась к окну. Был вечер, в саду смиренно стрекотали кузнечики, и где-то рядом завывал странную песенку ее сын.
—— Почему ты не везешь Леньку в Москву? —— она ничего не ответила и даже не обернулась. —— По-моему, можно найти хорошего доктора. Точно не знаю, но, кажется, Леньку можно вылечить.
—— Лучше ответь, любишь ее или нет? —— повторила она.
—— Не знаю, —— он встал, отхлебнул еще немного, натянул брюки и, накинув рубашку на голое тело, удалился из спальни.
—— Как знаешь…
Когда Юрка оказался на улице, «непобедимая и легендарная» уже подтягивалась к развязке. Он недолго постоял на крыльце, посмотрел на далекие звезды, огляделся и, увидев копошащееся под яблоней живое существо, шатаясь, поплелся к нему.
Ленька сидел на земле и выводил веточкой в пыли какой-то рисунок. Юрка присмотрелся. Оказалось, что мальчуган пытался, прижимая веточку единственным пальцем к култышке, нарисовать ракету. Линии были нечеткие, но Юра понимал, что Ленька —— даже когда повзрослеет —— все равно останется несмышленым ребенком. Да и в зрелом возрасте он будет рисовать такие же кособокий ракеты, и мычать совершенно непонятные песни. Юркино сердце сжалось, он присел на корточки, положил Леньке на плечо руку и вполголоса сказал:
—— Рисуешь… А ничего получается. Хороший такой корабль!..
Мальчик повернул голову, простодушно улыбнулся и, подняв руку, показал веточкой на совсем уже темное небо.
—— Этите? —— промычал он, глядя Юрке в глаза.
—— Да, уже совсем скоро, —— ответил Юра, поняв, о чем говорит мальчик.
—— Аао, —— Ленька улыбнулся, ткнул веточкой в пыль и продолжил рисовать.
—— Твои бы слова, да богу в уши, —— заметил Юрка, вздохнув.
—— Э пеиавайе, у ас оуиса.
—— Получится, говоришь?
—— Аа.
—— Ладно, пожалуй, пойду я. Ты не против?
Мальчик, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.
—— Бывай тогда.
Вернувшись в дом, Юра сразу прошел в кухню и, присоединившись к компании, еще долго пил. Он хотел тем самым заглушить боль в сердце. Все же остальные ждали минуты, когда войдут к ней в комнату и грубо возьмут ее. Так и произошло, но уже далеко заполночь —— Юра спал и совсем ничего не помнил.
Вернувшись в Москву, Юрка постарался все забыть. И у него это получилось, но в памяти застряли Ленькины слова: «Э пеиавайе, у ас оуиса». Еще он помнил кособокий корабль, начертанный веточкой в пыли. Действительно, было бы хорошо, если слова этого странного мальчугана долетели до ушей господа. И, услышав, он непременно благословил и помог сделать то, что еще никому не удавалось. Ведь она когда-то говорила, что Ленька необычный мальчик. Услышал господь слова Лени или нет, доподлинно не известно, но Юрка вскоре поднялся совсем высоко, проложив дорогу к самим звездам.

Был конец марта. Снег еще не сошел, но солнце уже припекало так, что совсем скоро от зимы совершенно точно не останется и жалкого следа. Она вышла из дома и протопала с тяжелым тазом по мокрой земле к веревке, и начала вешать на ней белье. Ленька же, вдруг услышав рев истребителя, что-то громко замычал. А когда быстрокрылая машина пролетела прямо над домом, он прицелился в нее единственным пальцем и громко крикнул: «Уух».
—— Зачем, Леня? —— она поставила таз на землю, подошла к сыну и обняла его. —— Думаешь, Юра летает?
Ленька кивнул, злобно рыкнув:
—— Ааин.
—— Ну и пусть. Но делать это даже не думай!
Мальчик немного вздернул брови, фальшиво улыбнулся и, глядя на угасающий силуэт истребителя, промычал:
—— Э-э, ба-ах!
Благосклонной судьбы всегда все, везде и по всякому хотят, но никто не ведает, что придется отдавать взамен…

10.01.2006 23:06:59