Вольдевей
ПРЕЗИДЕНТ-БОМЖ
РОМАН
Весьма вероятно наступление невероятного.
Агафон
Глава первая. Убийство
. Ну, че, Клещ, дернем?
— Закусон слабоватый…
— Не бойся, не развезет! Давай, за твое здоровье.
Барон кивнул головой, указывая взглядом на сухую корку хлеба, которая валялась на старой газете «Будни Самары». И газету, и корку в ней он вытащил из мусорного ящика. Понюхал, положил в карман. Можно было и не нюхать. Мороз в тот декабрьский вечер стоял градусов 25.
— С ответом, — вычурно отозвался Клещ, поднимая руку, словно в ней был хрустальный бокал.
— Поехали, — нетерпеливо бросил Барон. Он не мог не оставить за собой последнее слово.
Они выпили сначала из жестяных баночек из-под детского питания. Еще отдавало апельсиновой кащицей. Этих баночек в подвале было полно. Все они были просрочены, списаны и выброшены на загородной свалке. Клещ подобрал.
Это был маленький мужичонка, который промышлял тем, что, воровал с завода Волгакабель, где когда-то проработал чуть больше года, электрический провод и телевизионный кабель и продавал под навесом, через дорогу напротив губернского рынка. На моток кабеля в этих же рядах он приобрел денатурат.
Клещ поморщился. Его приятель выпил отраву отрешенно. На крупном лице Барона выделялись нос и губы. Они смотрелись результатом небрежного труда уставшего скульптора, которому захотелось выспаться. Заготовка лица Барона предполагала грозного античного бога. Может Зевса. Сначала вместо носа торчал острый кусок проволоки от арматуры, на которую скульптор насадил слегка надкусанную небольшую картофелину со своего, заваленного эскизами, столика. И казалось, что стоит Барону резко тряхнуть головой, этот овощ слетит. А губы? Они были явно кондитерского происхождения. Тот же скульптор прилепил поданный кухаркой свежеиспеченный пирожок. И там, где должен быть рот, с небольшим нажимом лопаточки тот же ваятель разделил «пирожок» надвое. При разговоре Барон иногда так сжимал эти две половинки вместе, что разрез начисто пропадал. Получалась ровная поверхность, а многозначительная пауза вызывала испуг оттого, что рот пропал навсегда. И на собеседника накатывалось зудливое ожидание продолжения разговора.
— Почему этот Путин долго держится, шта-та я не могу понять?
Казалось бы, ни с того ни с сего спросил Барон и отрыгнул пары денатурата. Это была адская смесь запахов.
— А что здесь понимать? – Клещ боролся всем организмом против приема отравы. Он прикрыл рот рукой. Беседа о новом премьере, державшемся у власти уже пятый месяц, что было почти чудом после Степашина, заведена Бароном некстати. Но Клещ был из бывших советских политологов областного масштаба – инструктором Дома политпросвещения, и не мог не отреагировать на вопрос аудитории. И со значением пояснил:
– Он же из питерских, а Папе уже не хочется делать ставку на свою московскую «семью».
— И ты туда, Клещ!
Барон презрительно вытянул губы.
— Питерский, — передразнил он.
Клещ тупо взглянул на собутыльника: что он такого сказал?
— Как это ты быстро забыл слово «Ленинград»! А еще пи…ел вчера, что ты — блокадник! Сволочь ты, а не блокадник.
Барон стал ругаться, все больше раскручивая себя.
Клещ обиженно засопел. Тема Путина была забыта, хотя Клещ хотел еще напомнить о чекистском прошлом нового премьера. И пожалеть Степашина, который еще толком не успел «порулить» страной.
— Новотворская, старая шлюха, ей простительно. Она Собчаку давала, чтобы Ленинград переименовали. У нее, вишь, дворянское происхождение. А ты, сын батрака! Впрочем, какого хрена ты сидишь, наливай!
Клещ разозлился. Но он еще сдерживал себя: бутылка лишь начата. Была бы пустой, он саданул бы ею Барона.
А тот, словно прочитав его мысли, встал и достал откуда-то из-за трубы два граненых стакана с коричневатой пленкой внутри, которую даже с пачкой соды было бы трудно удалить. Барон с обилием брызг слюны дунул в стаканы и поставил их на ящик перед Клещом.
В бутылке осталась одна пятая содержимого.
Клещ пил страшно. Весь его организм сопротивлялся подкрашенному и приправленному ядами этиловому спирту-сырцу. Бомж дрожал от напряжения, проталкивая жидкость по пищеводу, который судорожно сжимался, отчего кадык бегал челноком ткацкого станка.
Его напарник насмешливо посмотрел на эти муки и залпом опрокинул свой стакан. И крякнул: это было острое ощущение. И тут же налил остатки только себе. Стакан наполнился до краев. Толкни и выплеснется. Это тоже понравилось Барону. И он тут же мастерски отправил содержимое в рот. Ни одной капли не упало. Лишь своим огромным языком, вылезшим изо рта хищной змеёй, подхватил пару капель на толстых губах.
Клещ отставил недопитый стакан.
-Шта, не лезет, денатура? Такие вот вы все, сраные демократы!
Клещ опешил. Что бы его, бывшего просветовца, так обозвать, да еще в кампании с этими перевертышами!
Он позеленел и зло посмотрел на собутыльника:
— Ты то, кто, Барон?
Барон лениво ковырял в зубах рыбьей костью, которую он поднял с пола. Весь вид его говорил, что он не прочь узнать, кто он такой. Но Клещу это открытие на пользу не пойдет.
Он сидел на ящике, раскинув ноги. Под гульфиком брюки разошлись, и в дыру что-то свешивалось. Это было похоже на пристегнутый кожаный мешочек с золотыми монетами.
«Ну и трихомудия, как у породистого жеребца!» – подумал Клещ. И почему-то позавидовал. С таким «хозяйством» от него бы не ушла жена. Впрочем, она и не уходила, она привела любовника, а когда Клещ, он тогда еще назывался Петром Ивановичем, нарисовался на пороге, то указала мужу за спину. Петр Иванович повернулся, что бы узнать, кого он с собой привел, но был сильно двинут под тощий зад мощным пинком любовника. Новый «муж» и жена Петра Ивановича все отрепетировали, и небольшой спектакль удался обоим на славу. Семеновна, соседка по площадке, подглядывающая в огромный глазок своей двери, даже захлопала от удовольствия в свои пухлые ладошки. Кончики ее пальцев обрели кошачьи подушечки от постоянного прижимания к дерматину двери.
Сейчас Клещ вспомнил о бугае, с которым связалась его Василиса Степановна (в льстивом к ней обращении – Василиса Премудрая) и затрясся от гнева. Барон был очень похож на нового хозяина его квартиры. И выдал на одном дыхании:
— Жеребец, вскормленный в конюшне обкома партии!
Барон изумленно взглянул на эту шмакодявку. Именно Клеща он в свое время вытащил из парткома завода «Прогресс» и вот тебе, благодарность!
— Опустившийся секретарь обкома по идеологии. Это же надо так перевернуться и стать бомжем! Не смог защитить Куравьева! А Романову ты стал на хер нужен, – понес околесицу бывший лектор. Свою кличку он приобрел еще в славные времена лекторской деятельности: выбирал в аудитории жертву и все свои ораторские способности адресовал только этому одному несчастному.
— Все вы такие! – продолжал обличать Клещ. — О народе печетесь! Как бы не так! О дачах думали, машинах, да как бы трахнуть побольше молодых баб! Комсомолок затаскивали в задник кабинетов и переворачивали на кожаных диванах, как веретено. А после вручали им кандидатские билеты…
Клещ самозабвенно наступал на Барона. Он гневно тыкал в Барона пальцем. Но обернулся и посмотрел на бутылку денатурки. Он схватил ее и стал размахивать, словно коротким древком невидимого знамени
Барон понял, что Клещ пьян. Это было бы смешно, не открой тот свой поганый рот. Откуда тому знать, как Куравьев вел себя на экстренном заседании бюро?
Первый сидел в своем кресле за массивным столом, доставшимся от предшественника, любителя солидных вещей, и спрашивал собравшихся:
— Это что? Вы понимаете, откуда эта ревущая толпа, подстрекаемая смутьянами, которые называют себя демократами?
Куравьев длинно и вполне исчерпывающе матом определил существо этих демократов.
Он был в трансе: его изумил ответ по телефону из Кремля. Он не мог поверить в то, что с ним произошло.
— Из-за таких как ты, — вещал ему голос не секретаря, а лишь заворга ЦК КПСС, — коммунизм отброшен на сотню лет. Уходи, вопрос решен.
Трубка, брошенная им на стол, сначала гудела мощным зуммером, а после неожиданно замолкла, и наступила тишина. Куравьев понял, что связь отключена. Прямая связь с Москвой, с Кремлем, с Самим!
Барон, он тогда Борис Андреевич, первым подошел к Куравьеву.
— Мы еще поборемся, Степан Ильич! Начнем писать на съезд!
— Правда, — как-то недоверчиво посмотрел на него первый, — ты, Борис, так думаешь? Думаешь, что дело дойдет до съезда?
В глазах Куравьева вспыхнул огонек надежды, но тут же потух. Уж он-то, старый партийный чиновник, знал, что на съезде о нем в докладе только скажут одним словом, перечисляя секретарей обкомов, не справившихся и не оправдавших доверие партии и народа. Больше ничего.
Но Куравьев благодарно встал и обнял своего секретаря по идеологии. Не ожидал от болтуна такой поддержки. Может, просто формальной, но у него выступили на глазах слезы. Он видел краем глаза, как члены бюро стали вставать и хмуро выходить из кабинета. И уже за дверьми кто-то засмеялся. Кажется командующий округом. Впрочем, может и другой кто…
И вот теперь Борис Андреевич стал жеребцом.
Барон давно уже распростился со своим прошлым. Его Любовь Александровна в первые дни перестроечной смуты напилась и утонула в ванной. Она предсказывала мужу, что тот пойдет в бомжи. Прямо из их прекрасной квартиры на Молодогвардейской. Барон уже не мог вспомнить лица своей жены. Детей у них не было: Любка натворила что-то в молодости. А всем говорили, что боялись заводить выродков, которые в итоге погубят его партийную карьеру. И вот теперь он «жеребец»? Ах ты, гнида, лекторская!
Но Барону было лень вставать, чтобы залепить Клещу в лоб. Он только неспешно, но сильно ударил пяткой по коленной чашечке собутыльника. Что-то хрустнуло, и Клещ побледнел. В нем уже зародился крик боли. Это было видно по его надувшимся венам шеи, скользнувшему вниз кадыку, открывшемуся рту. Но крика не было. По крайней мере, первые полсекунды после удара Барона.
Это был не крик, а пронзительный вой маленькой собачонки, которую подвесили за хвост и облили крутым кипятком.
Клещ, не выпуская пустой бутылки, с этим воем рухнул на бетонный пол подвала. В самый последний момент он подтянул к себе руку с бутылкой, которая встала на край донышка и лопнула. Это произошло одновременно: послышался глухой шлепок о пол самого Клеща, и треск стекла, приглушенный массой, пусть небольшой, тела упавшего. И вскрик. Короткий, как выстрел после сирены. Клещ дернулся и замер.
«Отрубился», — подумал Барон. Если бы Клещ еще раз дернулся, он бы добавил. Той же ногой. Но Клещ, похоже, заснул. Потянуло спать и Барона. Он еще больше растянул ноги и закрыл глаза. Вскоре послышался храп.
Остальные главы под рубрикой «Все произведения»
