— Мам, ты чего шьёшь? — из-за плеча спросил Владимир.
— Бурки простегала… дошиваю, — не отрываясь от машинки, ответила Лизавета.
Сын вышел из материной каморки, раздражённо скривился:
— Фуфайка, фартук, — загнул пальцы, — душегрейка, бурки… Ну чего ты опять взялась барахло шить, а? Мам? У тебя что — одеть-обуть нечего?..
Владимир подошёл к большому шкафу, резко открыл:
— А для кого я всё это покупаю, ты не скажешь?.. Эти костюмы, жилеты, шарфики… — он посмотрел на мать. — Для кого с гастролей каждый раз привожу? Уже шифоньер ломится от твоих вещей!
Сын нервно заходил по комнате. Перебивая треск машинки, заговорил опять:
— Бу-урки она шьёт! — он вытащил из коробки изящные сапоги на каблуке, потряс. — А это что, по-твоему?
Лизавета искоса глянула.
— Ну оденься ты хоть раз по-человечески! — распалялся Владимир.- Мне же от людей стыдно! У артиста — такая зачуханная мать… Посмотри, на кого ты похожа! Зимой и летом — одним цветом: фуфайка, юбка до пят, бурки с галошами, драная шаль… — Владимир, забросил сапоги в шкаф, процедил: — Хм… седины-то нормальной, благородной — и той нет. Не поймёшь, какого ты цвета. Ни причёски не сделаешь, ни волосы не покрасишь. Вечно ходишь как эта… — он запнулся.
Лизавета удивлённо повернулась:
— Хорошо, сынок, мать полощешь…
— Чего – «полощешь»? Не правда, что ли? Вон у Розалии Никандровны — всё при ней: и вид, и стать, — Владимир поднял указательный палец. — Же-е-енщина! Дама! А ты… — сын брезгливо посмотрел на мать, отвернулся.
Та, раскрасневшись, согласно кивала, молчком перебирая ногами широкую педаль: «Правильно… так меня…»
Сын понизил голос:
— Я же не могу из-за тебя приличную девушку привести. Как ты этого не понимаешь, а?
Высказав наболевшее, Владимир скрылся в своей комнате, хлопнул дверью. Вскоре послышался его баритон: «Ммм… Ммма-а-а… Ммо-о-оо… Ми-а-ааа-ля-аа…»
«На концерт собирается… — Лизавета встала из-за машинки, — Ну, вот… Готово». Она положила обновку на большой сундук у окна, присела. Отодвинула цветок на подоконнике, подняла шторку. «Ишь, буран какой! То-то меня ломает всю. А ноженьки… О-ох, сил никаких нет! – вздохнула. — И чё злится? Сколь раз можно говорить об этом…»
Лизавета подтянула маленькую скамейку под ноги и, приподнимая ступни и ойкая, взялась смазывать шишки у большого пальца. «Ишь, как разбарабанило! Хорошо ли — йодом-то кажный день? Кожа растрескалась как… У-уф! Теренчиха сказывает, прошли шишки… Может, и правда, йод-от поможет?»
Бухнула дверь.
«Ушёл. Закрыл ли избу-то? Всё тепло выстынет». Лизавета обернула ноги, надела новые бурки – «просто-орно», вымела залетевший снег, плотней захлопнула сенцы.
Не зажигая света, прилегла на сундук. Она любила посумерничать.
«Да… энтого, слава богу, в люди вывела … А того… О-ох, и где его черти таскают? Уж должон бы с работы прийти… Не попал ли в милицию опять? — Лизавета протёрла ладошкой сырое стекло, впиваясь в темноту. — Поди, по льду* опять с ширмачами бегат. Или в деньги играт где… Господи! Царица Небесная! Вот ведь наказанье-то…»
Измученная невесёлыми мыслями, Лизавета задремала.
Мелодичный бой часов нарушил сон. Лизавета встрепенулась, поднялась. За окошком звякнула щеколда. Захрустели быстрые шаги. На крыльце кто-то затопал, сбивая снег. «Борька! Пришёл, слава богу!»
В избу, в клубах пара, вбежал младший сын, торопливо закрывая дверь. Включил свет.
— Мам, ты чё опять в темноте-то сидишь? Свет, что ль, экономишь?
— Плотне дверь закрой – ишь, несёт, — встала мать навстречу. — Раздевайся скоре да садись ужинать — а то простынет. Печка уже протопилась…
— Замёрз, поди? — спросила она, помогая стряхивать с холодной тужурки снег. — Скидавай шапку — снегу вон сколь налипло, промокнет!
— Погоди, мам… сниму — успею. На, вот… — Борька протянул объёмный свёрток. — Эт — тебе.
— Чтой-то?.. — не поняла Лизавета, принимая свёрток.
— Я ж получку сёдня получил… Холодрыга такая, а ты — без валенок. Все лавки обегал, самовaленые искал. Примерь… Посмотри, какие мягкие! Они — тёплые, и шишкам твоим тесно не будет.
Лизавета так и села на свой сундук:
— Сынок…
Борька сбросил тужурку с шапкой на пол, устроился напротив на скамеечке:
— Давай надеть помогу, — развернул подарок.
— Сыночек… Прости старую…
— Хм… За что? — хохотнул Борька.
— За мысли дурные… — Лизавета поцеловала сына в вихрастую макушку.

*по льду — по зимней речке, любимому месту зареченских ребят.

— Мам, ты чего шьёшь? — из-за плеча спросил Владимир.
— Бурки простегала… дошиваю, — не отрываясь от машинки, ответила Лизавета.
Сын вышел из материной каморки, раздражённо скривился:
— Фуфайка, фартук, — загнул пальцы, — душегрейка, бурки… Ну чего ты опять взялась барахло шить, а? Мам? У тебя что — одеть-обуть нечего?..
Владимир подошёл к большому шкафу, резко открыл:
— А для кого я всё это покупаю, ты не скажешь?.. Эти костюмы, жилеты, шарфики… — он посмотрел на мать. — Для кого с гастролей каждый раз привожу? Уже шифоньер ломится от твоих вещей!
Сын нервно заходил по комнате. Перебивая треск машинки, заговорил опять:
— Бу-урки она шьёт! — он вытащил из коробки изящные сапоги на каблуке, потряс. — А это что, по-твоему?
Лизавета искоса глянула.
— Ну оденься ты хоть раз по-человечески! — распалялся Владимир.- Мне же от людей стыдно! У артиста — такая зачуханная мать… Посмотри, на кого ты похожа! Зимой и летом — одним цветом: фуфайка, юбка до пят, бурки с галошами, драная шаль… — Владимир, забросил сапоги в шкаф, процедил: — Хм… седины-то нормальной, благородной — и той нет. Не поймёшь, какого ты цвета. Ни причёски не сделаешь, ни волосы не покрасишь. Вечно ходишь как эта… — он запнулся.
Лизавета удивлённо повернулась:
— Хорошо, сынок, мать полощешь…
— Чего – «полощешь»? Не правда, что ли? Вон у Розалии Никандровны — всё при ней: и вид, и стать, — Владимир поднял указательный палец. — Же-е-енщина! Дама! А ты… — сын брезгливо посмотрел на мать, отвернулся.
Та, раскрасневшись, согласно кивала, молчком перебирая ногами широкую педаль: «Правильно… так меня…»
Сын понизил голос:
— Я же не могу из-за тебя приличную девушку привести. Как ты этого не понимаешь, а?
Высказав наболевшее, Владимир скрылся в своей комнате, хлопнул дверью. Вскоре послышался его баритон: «Ммм… Ммма-а-а… Ммо-о-оо… Ми-а-ааа-ля-аа…»
«На концерт собирается… — Лизавета встала из-за машинки, — Ну, вот… Готово». Она положила обновку на большой сундук у окна, присела. Отодвинула цветок на подоконнике, подняла шторку. «Ишь, буран какой! То-то меня ломает всю. А ноженьки… О-ох, сил никаких нет! – вздохнула. — И чё злится? Сколь раз можно говорить об этом…»
Лизавета подтянула маленькую скамейку под ноги и, приподнимая ступни и ойкая, взялась смазывать шишки у большого пальца. «Ишь, как разбарабанило! Хорошо ли — йодом-то кажный день? Кожа растрескалась как… У-уф! Теренчиха сказывает, прошли шишки… Может, и правда, йод-от поможет?»
Бухнула дверь.
«Ушёл. Закрыл ли избу-то? Всё тепло выстынет». Лизавета обернула ноги, надела новые бурки – «просто-орно», вымела залетевший снег, плотней захлопнула сенцы.
Не зажигая света, прилегла на сундук. Она любила посумерничать.
«Да… энтого, слава богу, в люди вывела … А того… О-ох, и где его черти таскают? Уж должон бы с работы прийти… Не попал ли в милицию опять? — Лизавета протёрла ладошкой сырое стекло, впиваясь в темноту. — Поди, по льду* опять с ширмачами бегат. Или в деньги играт где… Господи! Царица Небесная! Вот ведь наказанье-то…»
Измученная невесёлыми мыслями, Лизавета задремала.
Мелодичный бой часов нарушил сон. Лизавета встрепенулась, поднялась. За окошком звякнула щеколда. Захрустели быстрые шаги. На крыльце кто-то затопал, сбивая снег. «Борька! Пришёл, слава богу!»
В избу, в клубах пара, вбежал младший сын, торопливо закрывая дверь. Включил свет.
— Мам, ты чё опять в темноте-то сидишь? Свет, что ль, экономишь?
— Плотне дверь закрой – ишь, несёт, — встала мать навстречу. — Раздевайся скоре да садись ужинать — а то простынет. Печка уже протопилась…
— Замёрз, поди? — спросила она, помогая стряхивать с холодной тужурки снег. — Скидавай шапку — снегу вон сколь налипло, промокнет!
— Погоди, мам… сниму — успею. На, вот… — Борька протянул объёмный свёрток. — Эт — тебе.
— Чтой-то?.. — не поняла Лизавета, принимая свёрток.
— Я ж получку сёдня получил… Холодрыга такая, а ты — без валенок. Все лавки обегал, самовaленые искал. Примерь… Посмотри, какие мягкие! Они — тёплые, и шишкам твоим тесно не будет.
Лизавета так и села на свой сундук:
— Сынок…
Борька сбросил тужурку с шапкой на пол, устроился напротив на скамеечке:
— Давай надеть помогу, — развернул подарок.
— Сыночек… Прости старую…
— Хм… За что? — хохотнул Борька.
— За мысли дурные… — Лизавета поцеловала сына в вихрастую макушку.

*по льду — по зимней речке, любимому месту зареченских ребят.