Глава вторая. Крошечка-Хаврошечка
Бросить взгляд не дано
Вглубь ее родословной.
Точно знаем одно:
Вряд ли были ей ровней
Те, кто чванства полны:
Дескать, род наш древнее…
Предков Ривы должны
В той искать Иудее,
Где Божественный храм
Возведен Соломоном
В назидание нам
Над священным Сионом…
По нечеткой канве
Пальцем в небо потыкай…
Может, Рива в родстве
С легендарным владыкой?
Может, вещий Моше –
Моисей Ривин предок?
Отложилась в душе
Песнь о давних победах…
Представляется нам:
Вывод вроде законный:
Праотец Авраам –
Ривин предок исконный.
Мойша – искажено
В окруженье безбожном
Имя то, что должно
Возглашаться, как должно.
Оба деда ее
В этом имени жили,
Книге книг житие
До конца посвятили…
В уваженье тону –
Нет превыше занятья:
Изучали Тору…
Все вокруг без изъятья
Почитанья полны…
Первым делом – супруги
Ибо обе должны,
Умножая потуги,
И детишек растить,
И мужей обиходить,
И друзей угостить…
А откуда доходы?
Майя, мама отца,
Держит лавку мясную,
Пашет в поте лица…
Муж, мол, в Книгу святую
День-деньской погружен,
Он – ученый, мыслитель,
Весь в Учении он…
— Ребятня, не шалите!
Шейндл, мамина мать –
В бакалейной лавчонке
Стала соль продавать,
Чтоб супружник ученый
Пялил зенки в Тору,
Открывая глубины…
Было так, не совру:
Шейндл:
— Мойша, любимый,
Я схожу на базар,
Присмотри-ка за лавкой!
— Ладно, — Мойша сказал,
Взяв из банки украдкой
От жены леденец….
И, в ученом экстазе,
На плечах в пледе, не
Опускаясь до «грязи
Матерьяльных забот»,
Над Торою склонялся…
Кто-то в с полки возьмет
Нечто… Чтобы убрался
Визитер из дверей,
Шепелявил невнятно:
— Ну-ка, тут же скорей
Положите обратно!
Кто сюда положил,
Тот возьмет. Вы не клали –
Не касайтесь! – Блажил
Реб Рашковский в запале…
— Что ж, посмейтесь над ним,
Чудаком, хоть сто раз, пан!…
Был с рожденья родным
Всем им город Тирасполь…
Только жаль, не сошлись
Их пути в мире с Ривой
Истрепала их жизнь
Раньше срока глумливо.
Только бабушка Шейндл
Задержалась для встречи
С внучкой, Барух Ашем!*…
Поминальные свечи
* Слава Богу! Дословно: да святится Имя Его! (ивр.).
В честь ушедших родных,
Пусть горят, не сгорая…
Светом память о них
Вновь и вновь озаряя…
У евреев в чести
Изначально ученье…
Пацанам лет с шести
Прививают уменье
Справа – влево читать
Для Торы — алеф с бетом
Да деньжата считать –
И довольно на этом…
Мотл был озорник,
Шебутной непоседа,
Уставая от книг,
Досидеть до обеда
Не умел без проказ…
— Накажу! – Лейб грозился…
Добрый Лейб… Хоть бы раз,
Хоть слегка приложился?
Никогда – лишь грозил,
Да и то – только шутка…
Он детишек любил
До потери рассудка…
Дядя Берл, мамин брат
Был жестянщик и слесарь.
Он племянников рад
Взять к себе… Интереса
У ребят – до небес:
Чинят велосипеды,
Режут жесть, лудят… Без
Платы – лишь за обеды…
Лет уже с четырех
Рива тоже в заботе:
Приучают ее
В играх – к женской работе.
Все пока до поры
Как бы в шутку: играя,
Рива моет полы…
— Вот хозяйка какая! –
Щедро хвалят ее –
И «хозяйка» довольна…
Учат штопать белье…
Укололась…
— Не больно!
Дай подую – пройдет! –
Ей внушают терпенье.
Мама Риве дает
Сверх всего порученье.
И, встречая шабат*,
Та подсвечники чистит.
Пусть, как солнце, блестят!
Крыльца кур вместо кисти,
* Суббота (ивр.)
Чтобы пыль обмести
И в любом уголочке
Чистоту навести…
— Славно! – матушка – дочке…
Отмечали шабат,
На Него уповая,
Но три года подряд
Шла война мировая.
И румынский король
В ней – союзник России,
Что опасней порой
Неприятельской силы…
А на фронте – разброд:
Отступленья, потери…
И семнадцатый год
Революции двери
К пораженью страны
Открывает с цинизмом
Язвы века полны
Вшей траншей с большевизмом…
А союзник – слабак –
И уже – в Бухаресте
Немцы… Дело – табак:
Пораженье, бесчестье…
В декабре крайсовет
Бессарабии принял
Судьбоносный декрет:
«Романешти» отринул,
Лихо провозгласил
Учрежденье Молдавской
Нар. Республики… Взвыл
С камарильнй боярской
Неудачник-король
Фердинанд вероломный
И, как тать, «наколол»
Вмиг Россию… Погромный
Ввод румынских полков
Бессарабец запомнит
И моральных оков
Душу тяжесть заполнит.
Были злые бои
И восстанья случались
Персонажи мои
В гуще бед оказались.
Шлет Тирасполь отряд
Оккупантам в погибель.
Превращен город-сад
В смертью дышащий тигель.
В нем все тысячи бед
Выпадают евреям.
И спасения нет,
Хоть надежды лелеем.
По соседству живут
Сестры Саша и Паша…
— Вновь погромы грядут,
Уезжайте, а ваша
Под присмотром у нас
Сохранится квартира…
От беды скройтесь с глаз,
От кровавого пира
Людоедов-румын
И молдавских бандитов…
— Ну, а вам-то самим…
— Мы же русские. Мы-то
Отморозкам страшны:
Ведь за нами – Россия.
Им евреи нужны…
Уезжайте, — просила
Леву с Сурой сестра,
То ли Саша, то ль Паша…
— От румын ждать добра?…
— А коровы? А наша…
— Мы за всем приглядим,
Уезжайте скорее…
Торопитесь!
— Летим
В Кучерганы…
Евреи,
Кто совету не внял,
Пострадали изрядно…
Пыл грабителей спал –
Возвратились обратно.
Лейб хотел уплатить
За заботу соседям…
— Бросьте, Лейб. Надо быть
Человечными… С этим
Не поспоришь… Потом
Распродали хозяйство,
Взяли собственный дом,
Но не ради зазнайства.
Дом кирпичный, большой,
Под осиновой дранкой…
В нем согрелись душой.
В нем просторно. Однако
Есть четыре еще
В нем на сдачу квартиры…
Пол в квартире вощен,
Окна выше и шире…
Дом приносит доход…
Лейб, понятно, рискует…
Год, как день, день, как год,
А душа-то тоскует…
По соседству в огне
Украина под немцем…
На гражданской войне
Как не быть интервентам?…
Всё с надеждою вдаль
Смотрит город днестровский.
Год двадцатый, февраль…
Вновь Григорий Котовский
Сто румынских преград
В жаркой схватке сметает,
Возвращает отряд,
Город освобождает…
Romania… (Король
Примеряется к …mare*) —
Жжет тираспольцев боль…
Как о жутком кошмаре,
* Великая (рум.)
Помнит Рива о тех
Двух годах интервентских…
На Румынии – грех
Грабежей людоедских.
Но встает из руин
Постепенно Тирасполь
В напряжении спин
Стал красивей гораздо…
Риве только-то семь,
Но помощницей маме
Стала главной совсем.
Понимаете сами:
Вышла замуж сестра –
И уехала с мужем
От семьи, от Днестра…
Ривин труд в доме нужен.
Шлет сестра иногда
Из Захарьевки письма:
«Дни длинны, как года,
Здесь уже прижились мы…»
Додик Штейн, муж сестры
Стал служить в магазине.
Жизнь скупа на дары…
Все на Риве отныне.
Поручает ей мать,
Не взирая на возраст
Убирать и стирать…
Не успеешь – разнос даст…
Мать жалела б ее,
Да судьба не жалеет.
Все труднее житье:
Большевизмом болеет
Наравне со страной
Исстрадавшийся город.
Не прошел стороной,
Жрет тираспольцев голод…
Умирает народ –
Где картошка и крупы?
Лишь шагнешь из ворот,
А на улицах – трупы…
И семью обойти
Горе не пожелало:
Лейб, простывший в пути
Под дождем – до финала
Трудной жизни дошел –
Пневмония сгубила…
Как с отцом – хорошо,
Без него – трудно было…
Мотл вместо отца
Взял профессии бремя…
Обжигало сердца,
Остужало их время…
Выживал, кто как мог…
Все спасались в работе.
Захудалый шинок
Был их дома напротив.
Стала бабушка там
Что-то печь в лихолетье…
Как закуску к «сто грамм»…
Приходили к ней дети…
Выдавала тайком
По кусочку малая*
Пресноватым комком,
Ребятишек спасая…
* Пирог бедных из кукурузной муки…
