Пьеса

П Ь Е С А
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Автор
Герой
Героиня
Действие всей пьесы происходит в декорациях (распознаваемых именно в качестве декораций) комнаты в обычной квартире современного многоэтажного дома. Обстановка комнаты состоит из трех стульев. Внешний облик действующих лиц на протяжении всей пьесы остается неизменным.
ДЕЙСТВИЕ I
Действующие лица на исходной позиции — на переднем плане по центру сцены. Слева направо — Автор, Герой, Героиня. Автор разговаривает по мобильному телефону, в его руках беспорядочная стопка листов с текстом. Свет зажигается позже, после того как Автор уже начинает говорить — примерно в середине его реплики.
Автор (в трубку): Безусловно! Все серое, скучное, монотонное. Каждый день одно и тоже. Будильник. душ, работа. Безрадостное, однообразное существование самого обыкновенного клерка, не умеющего быть счастливым, не умеющего делать счастливым… Да, да! Разумеется, все приелось. Господи! Все написано, сказано, нарисовано. Разве что только кич! Только шок да и ничего больше… Да уж… Занимательный сюжетец… Попробую. Да! Ах, сроки! К двадцатому?! М-да… Попытаться-то можно. Мрачновато, конечно. Ладно. Раз уж действительно все уже написано и не раз… Подумаю… Да… До свидания. Мм… (Роется в листах бумаги, бормоча себе что-то под нос)
Герой: Разве об этом можно написать?
Автор: Хм… Это как просить штатное расписание фирмы.
Герой: Фирмы?
Автор: Только ведь они захотят, чтобы и оно было в некотором роде искусством.
Герой: И как же такое делается искусством?
Автор (себе под нос): Париж… Наши дни… Le Marais…
Герой: Париж?
Автор: Это как просить написать о том, что зимой идет снег…
Голос Автора за сценой:
Париж. Наши дни. Le Marais.
Петлей тротуара влекомый.
Современное? Да, мне знакомо,
я ведь тоже не от красоты —
от уродства ищу вдохновенья.
Мир уродлив, как наши холсты,
как актеров разбитые рты
да и их недоступное пенье —
j’aimerais,
если б только глоток
да крупнее, monsieur, крупнее —
это ль просто увидеть на шее
нашейный, monsieur, платок?
Героиня снимает с шеи платок и показывает его залу.
Герой: И зачем же такое писать?
Автор: А почему бы и нет? Вот, наш разговор. Понимаешь? Он же разговор, ничего больше. Общение. Потребность, с позволения сказать, к выражению. Вот, отчего бы нам не поговорить. Так просто. Ни о чем.
Герой: И как же это ни о чем?
Автор: Ну… Расскажи, к примеру, о себе!
Герой: О себе? Да что же рассказать?
Автор: Да что угодно! Не биографию, конечно… Ощущения… Вот, ты встаешь с утра, о чем ты думаешь? Когда едешь на работу? Ведь ты о чем-то думаешь? Когда снимаешь пальто или когда заказываешь кофе? Какова твоя жизнь? Какой она тебе кажется?
Герой (с усмешкой): Жизнь?..
Автор: А что же?
Героиня: Веселый разговор! «Расскажите о жизни»! Сам ты, к примеру, что бы рассказал? О чем ты думаешь, когда заказываешь кофе?
Автор: По-разному бывает… Иногда думаю, хватит ли мне денег, чтобы заказать к нему сэндвич. (Смеется) Забавно, правда? И что такое сэндвич? И вдруг… Вдруг мысль как-то сама по себе развивается, разворачивается, захватывает неожиданно, словно из-за угла! Раскроется, как цветок, на одной ветке. А потом внезапно на совсем другой. Иногда ищешь связь, не поспеваешь следом. А иногда не задумываешься. Течет себе и течет. И кажется, что ничего странного в том, что секундой ранее взлетная полоса и как продолжение ее — море, а теперь уже темницы средневековья, цепи, кинжалы, яды… Так же и мир кажется вдруг прекрасным — просто так, беспричинно даже, да таким прекрасным, что ни описать, ни выразить! Будто… будто весь мир здесь, в голове, да и ты сам весь мир! А потом — внезапно, вдруг — видишь лишь сплошное уродство, как оно расползается, растекается всюду. И тут же — для верности — оживают все исторические кошмары, в ту же секунду, разом — буквально встают со страниц. И каким же нестерпимо маленьким и убогим становится прекрасное в сравнении с ним, с этим великолепным уродством!..
Пауза.
Как вы видите его? Мир вокруг вас? Как наблюдаете? Ведь в чем-то ваше мироощущение и есть сам сегодняшний мир… Мир, который дает основу искусству, рожденному здесь и сейчас. Мир, который движет философией, политикой, наукой… Мир, управляемый из наших мозгов, — такой, каким мы его видим. Ведь мы уже изменили его. Безвозвратно! Мы послали ракеты в космос и расщепили атом. Под его влиянием мы создаем то, что его же и изменяет. Сочинитель стихов черпает идею для своего сочинительства из того, что попало в его сердце извне, когда выплескивает ее на съедение читателям… Поразите мое сердце своим мировосприятием… Я, признаться, не знаю, как мне заразиться вами… Как высвободить этот поток. Свободным. Он прежде всего должен быть свободным. Пускай бессвязным, но искренним…
Пауза.
Это все, возможно, покажется вам странным. Да и я слишком сумбурно изъясняюсь. Но ведь это и есть поток моей мысли. Такой, какая она есть. Еще без стилистических срезов. Без логических построений. Так как есть. Так, как я думаю в этот момент. А в последующий, быть может, иначе. Но здесь и сейчас она, моя мысль, есть своя собственная первозданная сердцевина. Понимаете? Я прошу вас…
Героиня: Это, безусловно, все очень интересно. И я, в самом деле, не знаю, далеко ли мы сможем зайти в подобных разговорах. И к тому же после твоей исповеди, все, по крайней мере, мои мысли… исчезли… Я даже не знаю сейчас, воспринимаю ли я как-то этот самый мир, о котором ты говоришь. Или просто живу в нем бессознательно. На автомате что ли.
Автор: Так, расскажи!
Героиня: Мм… Хорошо. (После небольших раздумий. Поначалу неуверенно) Я иногда, знаешь, ловлю себя на том, что… Забавно, я, на самом деле, думала уже об этом… о том, что не думаю вовсе, а… наблюдаю скорее за мыслью, за миром. А сама… Будто не сама даже думаю, а кто-то за меня. И порой мне кажется, довольно часто даже… что я словно вижу себя. Будто… я сижу на лестнице такой, с камерой, рядом с режиссером или оператором — не знаю, кто именно из них там сидеть должен да и как эта лестница называется — не знаю, но представляю достаточно уверенно. И скользит эта лестница за мной по пятам. Вот, я автобусе еду, жую яблоко, читаю под лампой, сижу за рабочим столом, готовлю спагетти… И от всего этого появляется какая-то уверенность… Что так и надо… Спокойно, размеренно. Что называется, как у людей. Так и должно быть. Когда не вмешиваешься, когда смотришь со стороны, отрешенно даже. Становится как-то умиротворенно и так, что слегка в сон клонит. И что там за поток несется… Пусть. Нет в нем ничего больше. Но иногда… Иногда настает такой момент, когда хочется ворваться, врезаться в себя саму, чтобы вот эта роль мной была сыграна и никем больше. Это как первая любовь, как поцелуй на скамейке в сентябрьском парке, как улыбка его — до сих пор помню ее, он мне улыбается, мне принадлежит… А потом — потом обратно, на лестницу, в полудрему, искать уверенности. Притуплять всю остроту свою, если хочешь… И текут мои мысли путаные, как сквозь пальцы текут. А ты смотришь только. Как сквозь сон. Я, наверное, ни о чем не думаю, когда заказываю кофе. Точнее думаю, но не знаю, о чем. И не вспомню потом даже.
Автор: То есть получается, что настоящая жизнь и есть на лестнице, а по миру только тень бродит, так что ли?
Героиня: Ах, как иногда броситься хочется! Вниз хочется!
Автор: Все – наоборот.
Герой: Наоборот. Слово-то какое-то странное. Неестественное. А мне… Я, конечно же, тоже отключаюсь иногда. Не хочу думать, мне ведь тоже плохо становится. Чуть ли не физически иногда. Но мне и в голову не приходило, что это может быть такой лестницей с оператором. Нет. Я сам живу. Сам! — и не тенью. Ты говорил про уродство. О его величии говорил. А я о хорошем пытаюсь думать. Я, конечно, не такой уж оптимист и знаю, как и любой Сизиф знаю, чем кончится моя скала, в которую я всю жизнь толкаю камень. Но от этого, понимаешь, от этого знания и влечет как раз к хорошему. К идее хорошего, прекрасного даже. Ведь все равно толкать, все равно упадет, так что же? Так, что ж не сделать сам процесс более красивым? Косички что ли заплести ему. Камню этому. Ведь коли до смерти из темницы такой не выйти, то отчего не отыскать в ней хоть самую малость светлого!
Автор: Но не гнетет разве темница-то?
Герой: Наоборот! Легче становится — когда поймешь, легче! Только как бы это объяснить. Это искусственно, конечно, но… Словом… Например, когда грезишь о первой роли, о ней одной, а достается тебе только эпизод, реплика «вот, ваш чай» достается! Так что же? Не могут же все, в самом деле, все и на первых ролях — бред же! И что прикажете? — не играть вовсе или, может быть, играть! Играть — как жить этим! Хотя бы малую толику!
Героиня: Ну, да, малым довольствоваться.
Герой: Если будет угодно. Только если серьезно, такое довольство и есть — жизнь, настоящая и жизнь. Ведь если изменить нельзя, то или принять, или отказаться, третьего-то не дано!
Героиня: Изменить нельзя. Не поспоришь! А если и принять нельзя? Что косички? Красота? Если на самом деле не радует? Если красота эта мнима? Или нет ее вовсе? И уродство, уродство, уродство! А жизни так хочется! Полной! Настоящей! — не миниатюрной! Хотите знать, о чем я думала вчера? Весь день? Так, мне все виделось солнце! Огромный оранжевый шар! И подвешен так низко, что чуть ли не на земле лежит. А я, и со мной кто-то, не знаю, кто, но кто-то очень родной — до боли даже, в какой-то разбитой и старой машине навстречу этому солнцу! И ветер! А потом темнеет! Мы у воды. На сене! А сверху звезды — миллиарды звезд, как море! И мы курим марихуану, и смеемся, смеемся, черт возьми! И нет больше никаких теорий, никаких искусственных моделей для адаптации, для выживания, для понимания счастья, для понимания жизни, ведь вот она жизнь — на ладонях! (отчаянно) Но!..
Музыка.
Автор (роется в пачке листов с напечатанным текстом. Читает с произвольной страницы): Они проследовали за метрдотелем вглубь ресторанного зала. Рассеянный свет. Нервное подергивание свечей на столиках, конторы которых из-за недостатка света почти невидимы. Неясный, слегка пряный запах то ли вина, то ли специй, от него немного кружит в голове. Ее охватило чувство непонятного беспокойства, волнения внезапного, но глубокого, — как перед экзаменом или дверью зубного врача. Он, будто переняв ее обеспокоенность, постоянно оглядывался, словно боялся слежки. Им предложили совсем небольшой столик, пространство которого не позволяло избежать физического контакта — касания рук или ног, от безысходности которого только усиливалось чувство неловкости. Столик был огорожен тонкими ширмами, что создавало иллюзию одиночества — изоляции. Они были вынуждены замкнуться, сконцентрироваться друг на друге на слишком маленькой для двоих территории. (Отрывается). Вы не хотите продолжить? Сыграть? Совсем немного! Мне просто… очень хотелось бы увидеть, как это можно сыграть. И ваша неуверенность только на пользу образу! (Отдает Герою и Героине по стопке с текстом). Только придвиньтесь друг к другу плотнее. Так, поставьте стулья. Да, вот так. (Расставляет стулья). Между вами стол. Да. Неважно, просто представьте. Попробуйте! Ну!..
Герой (пожимает плечами и неуверенно смотрит на Героиню. Читает, практически не отрывая глаз от бумаги, лишь изредка поднимая голову): Что мы будем пить?
Героиня (лишь изредка смотря на текст, будто учила его раньше): Наверное, вино.
Герой: Какое?
Героиня: Зависит от того, что мы будем есть. Я, впрочем, не голодна.
Герой: Я тоже. Я поел в столовой. Отбивную. С рисом. В нашей столовой иногда неплохо кормят, правда?
Героиня: С рисом? Хм… Я не успела на обед. Было много звонков. Но все равно не голодна. От усталости, наверное. От усталости иногда возникает странное чувство полноты и… сытости. Ты не поможешь? (Достает сигарету).
Герой: Никак не бросишь? (Подносит зажигалку).
Героиня: Это помогает.
Герой: От чего?
Героиня: Прости? Что?
Герой: Помогает от чего? От усталости?
Героиня: Снимает стресс. Ты же знаешь. Правда, совсем ненадолго.
Герой: У тебя стресс?
Героиня: Скорее усталость. (Случайно касается коленки Героя). Прости.
Герой: Ничего. Ты дочитала Поппера?
Героиня: Нет еще. Ты же знаешь, какой у меня немецкий. Я едва добралась до середины. К тому же времени не хватает.
Герой: Мне кажется, он просто гений.
Героиня: Так что мы будем пить?
Герой: Вино, наверное… Освобождение через знание, разве это не гениально?
Героиня: Гениально.
Герой: Понятно. (Наступает Героине на ногу). Извини.
Героиня: Ничего. Ты скоро в отпуск?
Герой: Теперь только в мае. Не знаю, куда бы поехать.
Героиня: Я бы поехала к морю.
Герой: Хорошая идея!
Героиня: А главное новая! (Ухмыляются, потом наступают друг другу на ноги и неестественно смеются).
Герой: Нам будто стало не о чем говорить.
Героиня: И зачем говорить? Все равно мы не говорим ни о чем серьезном.
Герой: Только о работе.
Героиня: Только о работе. (Чуть более живо) Я ведь не знаю о тебе ничего больше. Я ничего не знаю о твоей нормальной жизни. Разве немного о книгах, которые ты читаешь. Куда ты идешь после работы. Чем ты занимаешься в выходные. Кто твои друзья. Удивительно, возможно, я могла бы себе представить, как ты живешь этой своей жизнью, но вот что ты делаешь…
Герой (не поднимая глаз от бумаги): Выходит, только о работе.
Героиня (смотрит на него): Выходит, что да.
После небольшой паузы, во время которой Героиня продолжает смотреть на Героя, а он — сидеть, уткнувшись в бумаги, отрываются и вопросительно смотрят на Автора.
Автор (поспешно подходя к ним): Что-нибудь выбрали? Могу я вам порекомендовать напитки?
Музыка. Автор, задумчиво глядя в пол, прогуливается по сцене. Герой и Героиня тоскливо следят за ним глазами.
Герой: И зачем это? Разве это не знакомо каждому? Разве это не банально, как день? Кто хочет найти это? В первозданном виде? Так как есть? Пусть и со стороны! Зачем?
Героиня: Чтобы выразить!
Герой: И мораль?
Героиня: Ты, правда, не видишь?
Герой: Нет!
Очень короткая, но ощутимая пауза.
Героиня: И она тебе, правда, нужна?
Герой: Да. Мне мало одного раздражения. (Автору) Почему ты молчишь? (Кричит) Почему ты молчишь? Мы же все едины в том, что в этой нелепой схватке красоты и уродства последнее всегда побеждает! В глобальном, в конечном аспекте побеждает. Всегда только уродство. Зачем нас дразнить лишний раз? Мы все лишь пытаемся играть в фантазию и хотя бы на миг увидеть ее — красоту!
Автор (медленно, растягивая слова): Проблема в том, что мы только в самом начале. Думаешь, я добровольно пишу эту пьесу? Думаешь, я знаю, что пытаюсь изобрести. И пытаюсь ли вообще изобрести что-либо.
Герой: То есть пьеса действительно ни о чем?
Действующие лица возвращаются на исходные позиции.
Автор: И все же. Раз мы здесь… Может быть, вы расскажете еще? О своих мыслях, например, самых ярких из них? Вы можете вспомнить самую яркую вашу мысль?
Герой: Раз мы здесь. В самом деле. Почему бы и нет, в конце концов. Я и здесь не перестаю толкать свой камень. Я могу рассказать вам один сон, из которого выпорхнула как раз та самая мысль, которая так долго зрела во мне, и оформилась окончательно. Она, вероятно, так бы и не поразила меня, не будь этого сна. Мысль эта не совсем глубокая и отнюдь не оригинальная, но, возможно, все же любопытная.
Автор: Мы просим.
Герой: Мне снился сон, который я вспомнил только в метро, потом, зажатый посреди вагона с книгой, когда ехал на работу. Я редко вижу сны — или же плохо помню их. Тем более — этот был каким-то особенным. Может быть, он и не показался бы опытному сновидцу таковым, но для меня… Словом, я не сразу переварил его. Даже забыл вначале, когда проснулся и не вспоминал, когда принимал душ и пил чай за завтраком. Только получасом позже, уже под землей, он словно догнал меня. Поначалу я подумал даже, что все это и не было сном, а просто очередной фантазией или, как ты назвал бы ее, мыслью, — такого рода фантазии или мысли, да собственно говоря, мы и ведем разговор о них… Я не смог вспомнить всех деталей, о чем невыносимо жалею теперь. Я помню только ощущение. Возможно, мне и снилось только ощущение, и не было в моем сне никаких действий, никакого сюжета, никакого хода событий. Я был актером, вернее, нет, студентом какого-то театрального училища, не знаю точно. И было это, кажется, в какой-то англо-говорящей стране, возможно, даже в Англии, возможно, даже в Лондоне… Я только начинал играть в своих первых спектаклях, и мне прочили успех! Меня находили талантливым! И я помню, как мне нравилось все это, первые пробы, благосклонность зала и даже критики. И вся моя жизнь, боже мой! Мне так она нравилась! Вся! Целиком! Это не были первые роли, о которых я говорил ранее. Нет! Это была простая, но цельная — настоящая, полная жизнь. Я просыпался с удовольствием. Я засыпал с удовольствием. И все вокруг было ярким и интересным, буквально все. Я думаю теперь, что я просто не обращал внимания на происки уродства — ведь куда без них, они непременно должны были бы там быть, но для меня — О! Мне они были безразличны! Такой приятный и в то же время сильный свет! Я был только в начале, но как я был уверен в себе! О! Как мне хотелось жить, играть, создавать! И вот в том самом вагоне московского метро я понял вдруг, что у меня… украли жизнь. Целую жизнь. Ведь кто-то живет ею сейчас, а я… я — нет! Вы понимаете, что это за чувство, когда оно пронзает тебя внезапно. Захватывает со всей своей силой и чуть не трясет тебя! Знаете, каково быть обкраденным? Когда речь идет не о кошельке, а о всей жизни, единственной жизни, ведь она одна… А потом… потом пришла другая мысль, как вторая волна, которая тащила ко дну, не гнала более вверх, сжимая кровь, а все только вниз… Что кто-то ведь должен… должен умирать за Францию. Так, почему не я? Почему не за Францию? Ведь выживают — живут той самой полноценной жизнью только единицы, а мы… Господи, сколько таких, как мы! Не думайте, что я не пытался мечтать. Зная, что никогда не стану актером, да собственно, я и не слишком хотел бы им быть, я пытался додумать детали своей истинной жизни. Вечерами, перед сном я чуть было не молился, желая увидеть ее снова… Но тщетно. Моя фантазия не могла представить моему взору хотя бы одну, пускай крупную, пускай размытую деталь, этой моей жизни, которой я лишился и о существовании которой я и не подозревал ранее. (Замирая и переходя на шепот) Кто-то ведь должен — умирать…
Пауза.
Героиня: Но ведь в чем-то — конечно, не во всем, но все же… ты мог бы сам создать себе настоящую жизнь… Раз для тебя она так важна. Кто мешает тебе поступить в то же самое театральное училище?
Герой: Создать? О, да! Мой вопрос в другом! Сейчас в другом. Как узнать ее, свою жизнь? Что, мол, эта моя! Ведь никогда не мечтал я стать актером! Ведь у меня, я полагаю, достаточно найдется сил и даже способностей, чтобы реализовать себя. Вопрос мой — как узнать, в чем?
Героиня: Вот и твои косички не помогают. Ты же от всего камня вдруг избавиться захотел!
Герой: Да я только ими и живу в отсутствие собственной жизни. Косичками. Ведь это все почти одно и то же. Ты, кажется, ради них спрыгиваешь со своей лестницы? И тоже знаешь, что заберешься обратно, как и я знаю, что камень мой обречен на падение. Единственная разница, что ты, в отличие от меня, не видишь в этом выхода. Это лишь мелкие вылазки, побеги от ежедневной тоски, заранее обреченные на трагизм мыслью о вынужденном возвращении. Ты не умеешь быть счастливой даже в эти моменты, в которые ты врезаешься.
Героиня: А ты ли счастлив своими маленькими счастьями? Ты ли, который — неожиданно — рассказал нам про украденную жизнь? И все твои счастья, в которые ты заставляешь нас и себя поверить, изначально трагичны так же, как и мои! Ведь и тебе толкать дальше камень, как мне забираться на лестницу! Если счастье твое — без конца обманывать себя! То и счастье обман! Химера! Вся твоя неосуществленная театральная карьера и есть мой оранжевый шар!
Герой: Ну, нет! Ты хотела его, ты хочешь его и сейчас. Я — нет. Меня просто поставили перед фактом. И твой шар гораздо более реален, чем мой театр! Или прыгнуть в машину и мчаться навстречу ему, низко повешенному и оранжевому, — сложнее, чем жизнь разворачивать, чем ее заново начинать? Актером или, бог знает еще кем?
Героиня: Ты не понимаешь?
Герой: Нет!
Героиня: Я всего лишь не хочу нового восхождения на лестницу. Не понимаешь! Оно болезненно, как любое пробуждение! Быть может, слишком болезненно! Ах, кому я это рассказываю! Вот и единственная разница: ты после этой жуткой кражи, от которой стынет кровь, хочешь отвлекаться на эти твои косички для камня, сознательно хочешь, а я не хочу возвращаться потом.. Сознательно не хочу. Плести их. Смотреть на них. Потому что они фальшивы. Не хочу. Или ты думаешь, что меня не обокрали? (Показывает на Автора) Его не обокрали?
Автор (сам с собой): Я думаю, вполне художественно…
Героиня: Раз уж у нас сегодня такой… — я бы сказала, откровенный вечер — позвольте мне продолжить и представить вашему вниманию еще одну занимательную историю. Яркую мысль. Извольте! Выставочный зал. Очередь у касс. Современное. Сплошное современное искусство. Гордое. Надменное. И теперь уже порой даже слишком элитарное, что впрочем не мешает ему собирать полные залы зрителей. Немного испуганных. Немного удивленных. Первая инсталляция. Сразу же у входа. Картонная коробка, набитая всяким мусором, который залит сверху чем-то. Такое, знаете, выдавливают из баллонов, чтобы заделывать щели на окнах. И от всего этого тени на стену, исписанную несвязными изречениями, местами весьма похабными… Что называется, рубит наповал! Сразу же. Ему не нужна идея. Ему не нужна мораль. Современное искусство настолько самодостаточно, что ему едва ли уже нужен зритель. Едва ли нужен актер… Возможно, что и автор! Вот он простой и ясный ответ на весь этот уродливый мир. Раз ты так с нами, так получай в ответ то, что тебя достойно! Пощечина миру! Пощечина богу! Ничего не нужно ни от того, ни от другого, ибо они все равно ничего не могут дать… И вся потребность этого искусства состоит лишь в том, чтобы дать эту пощечину.
Герой: Но есть и другое искусство!
Героиня: Да какая разница!? Разве смогла бы я быть счастлива на стоге сена под звездами? Ведь в ста метрах от него, в деревне, посреди столь романтических сельских пейзажей — грязь и разложение — и такая глупость, которая неистребима ничем. Да и кто бы захотел ее истребить? Вы знаете, что такое деревня? Дома без канализации с дыркой в земле! Как в ранние века! Много ли вы найдете отличий, кроме проржавевшего трактора времен второй мировой?! Люди, которые — вдумайтесь! в наше-то время! — в большинстве своем живут лишь тем, что снимут со своих грядок? Когда до ближайшего города автобус ходит раз в сутки? И то если водителю не посчастливилось найти спрятанную от него водку? И то если вообще ходит! Люди, которые по полгода, пока лежит снег, топят избу и… — только представьте — и всё! Которые ржут над любой идиотской пошлостью, то и дело сплевывая наземь? Что вы хотите от такого мира? Какого искусства? Ведь никакое другое придуманное искусство не замажет его, не сотрет, не покроет. Ведь оно первое — настоящее, не придуманное — просочится всюду… Разве так желанный мною оранжевый шар подарит мне радость от встречи с ними? Разве сможет она быть более огорчения от увиденного?
Герой: Так, почему же ты просто не пустишь себе пулю в лоб? Стоит ли так мучаться?
Героиня: Моя подруга хоронила своего отца. Когда гроб с его телом уже было предали земле, кладбищенский сторож посоветовал вбить в этот самый гроб побольше гвоздей. Знаете, почему? Чтобы не украли! Гроб!.. Ах, сколько еще историй может рассказать он, этот завсегдатай могильных плит! Вы, конечно, знаете, как цветам ломают стебли — лопатой, чтобы те не были перепроданы — во второй, даже в третий раз…
Герой: И все же откуда такое упорное желание выворачивать все это — буквально — под микроскопом? Почему ты так самоотверженно хочешь видеть то, на что и смотреть другой раз не стоит?
Героиня: Но происходит же!.. И не случайно — лестница! Чтобы не быть вовлеченной во весь этот — кошмар. Чтобы он меня ни на волос не касался. Чтобы спать. И не моя вина в том, что я расстраиваюсь всеми чувствами каждый раз, когда вновь вижу эту неискоренимую, эту вездесущую глупость. А от нее никуда не деться!
Герой: Но поверь, это не повод, чтобы спать… Не должен быть повод. Разве не должен каждый из нас сделать хотя бы что-то, что в его силах. Особенно тот, кто может это лучше других? Художник или ученый? Писатель, философ!
Героиня: И мир от этого станет лучше? Какая чушь!
Герой: Не думаю, что чушь. Это, прости мою высокопарность, безответственно так думать. Или ты чувствуешь себя вправе пропускать эту грязь дальше, раз она и так всесильна!?
Автор: Это слишком безлико. Чувство ответственности — и уже любого рода — оно… без лица. Весь наш мир стал безликим. Разве после двух мировых войн прошедшего века кто-то усомнится еще в пределах человеческой низости… Разве картинки из концлагерей, которые обошли учебники истории по всему миру научили кого-то уважать личность? Целое море трупов, которое так щедро подарил нам двадцатый век, не шокирует так, как один труп. Разве мы не считаем смерти десятками, даже тысячами?
Герой и Автор (говорят наперебой, почти одновременно. Подчеркнутые реплики принадлежат Автору): …Ах, разве не вымирали от чумы целые города? Или древние войны были менее кровавыми?.. …Здесь дело в другом… …Разве мы не совершенствуем этот мир?.. …Да, но!.. …Не мы ли научились пересекать океан за восемь часов? Лечить воспаление легких?… …Ты забываешь о цинизме… …Не пахнуть как животные, утопая в испражнениях своего тела?.. …О цинизме концлагерей… …Разве мы не вывели с наших голов вшей?.. …Когда были преодолены пространства и открыты границы… …Или мы, по крайней мере, не понимаем, что нужно уважать права человека… …Когда женщины получили право избирать… …И во многом на самом деле уважаем их? Разве не были запрещены пытки?.. …Когда искусство не стало уделом пяти процентов населения… …Разве мы не можем исповедовать любую религию, которую только захотим?.. …Все дело в цинизме! Цинизме умышленном!.. …Цинизм?! А разве не погибали протестанты от ножей католиков только потому, что они протестанты?.. …Когда все научились говорить!.. …И разве католики были более щепетильны, чем эсэсовские офицеры?.. Когда дети, рожденные вне брака, стали наследовать… …А разве не процветала работорговля?.. …Разрушение после свободы цинично!.. …И не хочешь ли ты сказать, что толстобрюхий рабовладелец питал угрызения совести, отбирая ребенка у матери, потому что у того были хорошие зубы?.. …На стороне католика или рабовладельца был закон, который был правильный… …И от того он был меньшим циником? Или циником бессознательным!?.. …Закон юридический, но главное — закон моральный!.. …Но не станет он для меня более привлекательным, хотя бы и был невиновным, укрытый законом!.. …И не без той еще причины, что до этого закона другого просто не было! Акт, узаконивающий рабство, будто бы был всегда, во всем историческом пространстве. Люди рождались точно в таком же мире, в каком и умирали… …Но перед собой, перед собой-то он должен был быть виноватым!.. …Гитлеровец или сталинист играли до того, как нашли себя в этом качестве, в другой системе координат. И потому-то двадцатый век с такой неприкрытой очевидностью показал, как низко может пасть человек!.. …Но как высоко он может взлететь!!..
Пауза.
Героиня: Эка невидаль!..
Автор (переводя дыхание): Представь себе, какой эффект возымело то… возымело то… (роется в бумагах. Читает) …что обычная домохозяйка так уверенно чувствует себя в кожаной куртке, обитая в лубянских подвалах? Или что молодому и прогрессивному ученому, позирующему теперь перед камерой, так к лицу нацистская форма? И получается, что практически каждый из нас, если не каждый, носит в себе этого детеныша огромного зла, который с легкостью превратится в великана, как только ему создадут должные условия. Вы никогда не станете есть объедки из мусорных баков, пока не лишитесь крова. (Отрывается от чтения) Возможно, убить в первый раз будет сложно, во второй — любопытно, а в третий — в удовольствие…
Пауза. Автор неопределенно — будто задумавшись — смотрит перед собой.
Современное искусство отвернулось от человека. Отказалось окончательно. Стало таким же безликим, как и он сам. Герои и характеры ушли в прошлое. А все человечество и превратилось-то в вязкую серую массу, легко поддающуюся и легко меняющуюся в форме. Ведь даже нам сейчас в этом разговоре едва ли нужны образы, мы о них и не вспоминаем. Мы — имя нарицательное. О чьей ответственности мы говорим?
Героиня: Да, я не хочу нести никакой ответственности! Я хочу, чтобы меня оставили в покое! Я не виновата во всей этой истории. Не виновата в том, что разразились все эти войны, во всех этих бедах на наши головы! И к вашим энкавэдэшным и кагэбэшным подонкам, эсэсовцам, гестаповцам, палачам и следователям — я не имею ни малейшего отношения! Почему я обязана быть сильной? Я не хочу бороться. Я всего лишь хочу, чтобы меня не трогали. Оставили в покое! Я не добавляю грязи, но и не имею никакого желания биться с ней. Просвещать ее… я, в конце концов, не обязана! Мы — не могу не согласиться — все-таки открыли, если не изобрели, права человека…
Герой: Удивительно, что человечеству потребовалось столько времени, чтобы додуматься до них. Вам не кажется?
Автор: Не думайте, что это достижение вечно. Все меняется быстрее, чем вы можете себе представить. Достаточно поднести только спичку, чтобы сжечь целую культуру. Ответственность все же не совсем пустое слово, хотя и скользкое.
Автор чиркает спичкой и подносит ее к одному из листов бумаги с текстом, произвольно выбранному из его пачки.
Героиня: Какой пафос! Я стараюсь не выходить из дому после десяти, чтобы не быть зарезанной из-за кошелька. Так, какую ответственность я должна нести? Объяснит мне кто-нибудь, наконец?
Автор: Перед собой и — как бы громко это ни звучало — перед будущим, которое рождается, как известно, сегодня.
Герой: И если ты так упорно отказываешься принимать в этом участие, — пусть. Только помни, что тебя могут стряхнуть с твоей лестницы в любую минуту. И, конечно же, против твоей воли.
Героиня: О, вряд ли мое положение будет более прочным, если я захлебнусь вашим чувством ответственности. Те, кто приходили и будут приходить, чтобы делать революцию, не станут спрашивать моего согласия. И вы, конечно, помните, что организаторы всего этого мероприятия всегда были подавляющим меньшинством.
Герой: А исполнители — всего лишь безответственной толпой.
Героиня: Брось! Кто будет думать о твоей ответственности? Те, кто плюет наземь и ржет над сальными шутками? Думаешь — неужели ты на самом деле думаешь, что они прочтут написанные тобой книги?! Просмотрят отснятые тобою фильмы? А если даже вдруг и да — случайно! — ты думаешь, они поймут хотя бы одну сотую того, что стоило тебе всей жизни?.. Все ваши пространные рассуждения об ответственности, принципы, постулаты, теории — они ничего не меняют. Любая красота — даже если она где-то и есть, быть может, конечно, в Париже, в наших краях ей просто не дадут расти — вырвут с корнем, да еще и плюнут следом — в сердцах, здесь всем до всего есть дело, даже до кнопок в лифте, изгаженных донельзя, — так вот любая красота, будь она на самом деле, бессильна. Она умерла!
Герой: Ну, нет! В конце концов, ведь важно не то, кто делает революцию, а как. Или ты думаешь, что светлое есть абсолют и не зависит ни от каких условий? Думаешь ли ты, что каждый нищий, если б он стал миллионером, продолжал бы кормить бездомных собак?..
Автор: Неважно, кто… а важно — как… Что ж… Интересно…. Мы — имя нарицательное… Мы изменяемся в зависимости от среды, в которую нас помещают, мы становимся мучителями или святыми практически случайно, оказавшись в нужное время и в нужном месте. Мы, способные на все, с небольшим набором едва ли постоянных свойств, которые так просто подвергнуть деформации и извращению. Таким нас видит современное искусство, не правда ли?.. И не поэтому ли, на самом деле, не важно, кто движет нами? Вопрос в другом — как движет…
Действующие лица возвращаются на исходные позиции.
Автор (читает ): Анна Павловна усиленно кипятила чайник, когда вдруг услышала звонок в дверь. «Принесла нелегкая», — подумала она и отправилась открывать. «Кто там?» — прокричала она, прищуривая один глаз и приставляя другой к глазку. «Анна Павловна! Анна Павловна! Это я!» — перед дверью стояла Вера Николаевна и, сжимая в руках тарелку с яблочным пирогом, зачем-то трясла головой, на которую были нацеплены мелкие бигуди. «Кто, кто?» — переспросила Анна Павловна, наблюдая за гримасами своей соседки сверху. «Да я же, открывайте!» — сказала Вера Николаевна, выругавшись про себя. «Ах, это вы, Верочка? — все еще не отрываясь от глазка, нарочито обрадовано произнесла Анна Павловна и для виду потрясла цепочкой, — открываю, открываю».
Герой и Героиня берут бумаги с текстом, в дальнейшем они практически не прибегают к их помощи. Манера их речи, а также обстановка на сцене никоем образом не меняются. Действующие лица не совершают действий, называемых Автором в своих ремарках по ходу диалога.
Героиня: Держите! Буквально из печи. А какая сегодня вьюга! Вы смотрели в окно? Анна Павловна, какая милая кофточка!
Герой: Верочка, дорогая, что случилось?
Героиня: Простите?
Герой: Я, было, подумала, пожар. Вы так интенсивно звонили в дверь.
Автор: «Старая идиотка», — подумала Вера Николаевна и прошла на кухню. «Наверное, я сама ее вчера пригласила», — пробормотала Анна Павловна и поспешила за ней следом.
Героиня: Хотите сигарету? Сегодня невыносимо холодный день, не находите?
Герой: День вполне сносный, если считаться с календарем, Верочка.
Героиня: Вы, кажется, чем-то недовольны, Анна Павловна?
Автор: Вера Николаевна энергично встряхнула бигуди и уселась за стол, не дожидаясь приглашения.
Герой: Если только миром. Давайте сигарету.
Автор: Прикуривает.
Герой: Верочка, о чем же вы хотите написать?
Героиня: Дело в том, дорогая Анна Павловна, что пока еще я теряюсь в догадках.
Автор: Анна Павловна прикусила губу и зачем-то сказала про себя: «Вот черт!»
Герой: У меня есть чудная идея, Верочка. Напишите кулинарную книгу. Посмотрите, какая прелесть! Разве он не чудо, ваш изумительный пирог.
Героиня: Простите, Анна Павловна, вы сказали «кулинарную книгу», или мне послышалось?
Герой: Хотите кофе, Верочка?
Автор: Анна Павловна, довольная своим маневром, улыбнулась в полный рот и так широко, и дружелюбно, как только могла. «Ведьма!» — подумала Вера Николаевна и впилась зубами в ноготь.
Героиня: Нет, благодарю.
Герой: Чаю?
Героиня: С лимоном.
Герой: Сию минуту. Попробуете ваш пирог, Верочка?
Героиня: С удовольствием.
Герой: А не боитесь поправиться?
Героиня: Анна Павловна, я уже в том возрасте, что решительно ничего не боюсь.
Герой: Вы прелесть! У вас есть еще сигаретка?
Героиня: Пожалуйста! (В сторону) Она курит, как боцман!
Герой: Ваш чай, Верочка!
Героиня: Благодарю.
Герой: Пожалуйста-пожалуйста!
Героиня: Понимаете, Анна Павловна, я пока еще не знаю, есть ли у меня талант…
Герой: И когда вы собираетесь узнать об этом, дорогая? (В сторону) Бездарность!
Автор: Вера Николаевна поджала губы и уставилась на свой нос.
Герой: Верочка, а вы кладете в чай гвоздику?
Героиня: Иногда. Только не когда у меня гостит племянница.
Герой: Почему же?
Героиня: Она не выносит никаких приправ и даже запрещает мне солить яичницу.
Автор: Веру Николаевну даже передернуло, до того ей были неприятны мысли о своей племяннице, которая и навещала-то ее от силы раз в год.
Герой: Как интересно!
Героиня: Позвольте мне, Анна Павловна, вернуться к тому, что я все еще нахожусь в неведении относительно своих литературных способностей…
Герой: Хотя у вас еще не самый смешной возраст, Верочка…
Автор: Анна Павловна высвободила пятку из тапка и покачивала его на большом пальце ноги.
Героиня: …и к тому, что я еще не определилась с темой.
Герой: Верочка, дорогая, ну, зачем вам писать! Вы хотя бы представляете себе, как трагичны судьбы поэтов? Еще кофе?
Героиня: Но вы даже не представляете, Анна Павловна, как сильно во мне это желание страдать! Страдать во благо мира!
Герой: Мой вам добрый совет — оставьте! Попробуйте лучше лепку.
Героиня: Лепку?
Герой: Верочка, поверьте, вы просто рождены быть скульптором! Посмотрите на ваши руки! Я буквально вижу вас в этом виде искусства!
Автор: Вера Николаевна поспешно сжала кулаки, пряча свои покусанные ногти.
Героиня: Но буквально вчера вы видели меня поэтом!
Герой: Как я могла ошибаться! Ведь ваши руки! Положительно, лепка! Так, желаете, еще чаю?
Автор: У Анны Павловны неожиданно забурчало в животе. «У вас тоже газы? — с плохо скрываемой радостью спросила Вера Николаевна. — Я знаю прекрасное средство, надо лечь на живот».
Герой: Верочка, последний раз я лежала на животе лет двадцать тому назад. Я просто не поднимусь из этого положения. Вы же видите, какая у меня грудь?
Автор: Вера Николаевна невольно схватилась за янтарные бусы, уныло свисавшие вдоль ее плоской груди.
Герой: Может быть, еще кусочек?
Героиня: Нет, нет, благодарю, Анна Павловна. Вы знаете, я думаю, мне пора.
Герой: Как жаль, Верочка! Останьтесь!
Автор: Анна Павловна, сама того не ожидая, внезапно испугалась, что ей сегодня придется быть одной весь оставшийся вечер.
Героиня: Нет, нет, иначе я поврежу свою прическу.
Автор: «И как на ней держатся эти бигуди? Три волоска и осталось», — с унынием подумала Анна Павловна.
Герой: Придете завтра?
Героиня: Благодарю вас, но, думаю, у меня дела.
Автор: «Какие дела! Сидит же у окна и изнывает! — усмехнулась про себя Анна Павловна, — придет, как миленькая, не идти же ей к Веронике Матвеевне, чтобы только про кишечный грипп да и слушать!»
Герой: Тогда, Верочка, приходите, как разделаетесь со своими делами. Все-то вы хлопочете!
Автор: «Ни за что не приду!» — твердо решила Вера Николаевна.
Героиня: Ах, Анна Павловна! Если успею…
Герой: Ну, идите тогда с богом… Верочка! Вы не оставите мне пару сигареток? Эти зимние вечера… Я от них становлюсь такая томная.
Героиня: Возьмите. (В сторону): Чтоб ты в дыму задохнулась!
Герой: Спасибо вам, дорогая! Приходите завтра! Непременно приходите! Слышите? Я буду вас ждать! До завтра!
Свет.
ДЕЙСТВИЕ II
Автор и Герой на переднем плане в противоположных концах сцены, Героиня на заднем плане по центру.
Автор (держит в руках стопку бумаги, читает): …Декорации те же. На заднем плане множество людских силуэтов. (Отрывается от бумаги и поднимает глаза. Герою) Это начало второго действия. Гимн одиночеству… Как все же давно мы не виделись! Подумать только!
Герой: Почти семь лет.
Автор: Семь!
Герой: И все же, как твоя пьеса?
Автор: Все еще не закончена.
Герой: Все еще?
Автор: Что-то не то в ней. Не то. Будто одна только струна неверно поет, а из-за нее все и разлаживается… (Сам с собой) Как бы мне усилить этот эффект одиночества… Расставить манекенов по сцене? Улыбающихся?.. Может быть, и одеть их в точности, как и действующих лиц? Ускользает все время… Нить эта. Есть ли она вообще?..
Герой: Что же ты? Не нашел вдохновения?
Автор: Выходит, что нет.
Герой: Выходит.
Автор: Мне вернули ее. Сказали, искры нет. Слишком серо. Сухо слишком.
Герой: Так ведь и должно было быть серо.
Автор: Да, серо, только…
Герой: Только?
Автор: Все равно избито. Скучно.
Герой: И что теперь? Переписываешь?
Автор: Пытаюсь. Но как-то ничего в голову нейдет. Хожу из угла в угол. (Поднимается и начинает ходить по своей части сцены) Как-то пьеса эта через меня переехала. Жизнь развернула. Все думаю, думаю, до одурения даже! Но не отпускает. Я ведь даже ничего нового начать не могу. Веришь? Поначалу смеялся даже. Мол, какая глупость, уперся и назад ни шагу. Крутится, под носом, почти что вижу ее, а в руки не идет. Я и ночами по городу бродил. Уезжал. Пил даже! И не прогнать и не поймать ее! Черт!.. Я однажды пришел в магазин. Что-то мне надо было купить. Не помню уже, что, да и не важно, конечно… Иду. Все как в бреду. Семь лет в бреду… И вижу — пара передо мной. Тележку толкают и все обнимаются. Что-то выбирали. Долго так. Советовались Я как-то невольно за ними наблюдать начал. Щебечут что-то друг другу. И кукольные такие. Не настоящие, будто не живые. А в продуктах разбираются! В жизни разбираются… И счастливы, как мне показалось. А потом — несомненно счастливы, именно счастливы! Дом у них есть, и все хорошо. Как у всех. Как и должно быть. Свадьба. Дети. Завтраки, возможно, в постель. Работа хорошая. И зарплата сносная. В Турцию отдыхать ездят. Как люди, живут… И я думаю, как же это? Не живые, а живут! И, конечно, ссоры у них будут, и рутина съест, она всех съедает. Всех!.. То есть опять к началу как будто — не безоблачно их счастье. Хрупкое, как и у всех. Но… только когда рутина затопит их кукольный мир, они только проблемами жить и будут. Словом, опять не живые. Только теперь — несчастье!.. И в несчастье своем они все растопчут, под ногами — не увидят ничего… Только бы разрешилось! Только бы вернулся он. Только бы вернулась она. Только бы зарплату подняли. Только бы, как люди, жили! И обратно в счастье! Убить стало быть фантазию! Не думать дальше. Не искать, потому как по их представлению нет ничего больше ни за счастьем их, ни за несчастьем. Нет там места для жизни. Нет! Ведь знают они это. Знают, что живут, а мы — нет. Я тогда сразу о тебе вспомнил… О твоих косичках… И так невмоготу мне было смотреть на это. Как монастырь, как секта. На все вопросы ответ знаешь. Как жить, знаешь. Не живешь, а знаешь. Это мы от себя сами несчастны. И ни прогнать, ни поймать не можется. Пьеса!
Герой (поднимается): Семь лет…
Автор: Семь лет уродства…
Герой: И пьеса ни о чем…
Идут по направлению друг к другу.
Автор: Не хочешь ли выпить?
Герой: Пожалуй..
Автор (медлит, потом уходит. Кричит из-за сцены): Есть вермут. Вино. Что пьют в это время суток?
Герой: Вино.
Автор (возвращается с двумя бокалами и бутылкой. Наливает вино): За встречу?
Герой (делает большой глоток): За встречу!
Автор (после небольшой паузы): Что делал ты все это время?
Герой: Работал.
Автор: Понятно. Все там же?
Герой: Да.
Возвращаются на исходные места. Садятся. Небольшая пауза.
Автор: Понятно.
Герой: Я уволился. Две недели назад.
Автор: Почему?
Герой: Я, как и ты. Помутился, наверное. С головой даже бросился. Теперь уже совсем.
Автор: И что же ты ищешь?
Герой: Того же. Жизни ищу. Ведь и ты ее ищешь, не так ли?
Автор: Надеешься ли найти?
Герой: Нет, не надеюсь… Но и не искать уже не могу. Хотя пытался бросить… (Поднимается и начинает ходить по своей части сцены) Пытался жить даже, как ты говоришь, как все. Работа. Дом. Отпуск. А глубиной думал, если не выдержу, снова начну… Искать начну. Поиски ведь все равно не дешево стоят. Вот и убеждал себя, что коплю на счастье, а если не сумею, то — в свою экспедицию отчаянную. Мысль эта, о том, что в худшем случае в море выйду, даже радостной была. Поддерживала. И получалось поначалу… Я думаю, что на самом деле получалось… В гости ходил. Свечи жег. Книги читал. Даже казалось мне, господи, ну чем ни счастье! А сам давил себя, как курильщик, курить бросающий. Мол, нельзя, дружок. Потерпи еще. Дальше легче будет. А по ночам все-таки срывался иногда… Как и ты, бродил. Искал.
Автор (поднимается): На тот же круг взошел. Дьявол!
Герой: Я не нашел тебя на этом кругу.
Автор: Но ты искал меня?
Герой: Искал. Я разослал свой зов по всем телефонным проводам мира.
Автор: Ты звонил. Я знаю.
Герой: А ты не мог подобрать слов.
Автор: Ты не находишь это странным? Порой всего лишь одного слова.. Еще вина?
Герой: Спасибо! Порой всего лишь одного слова достаточно, чтобы все разрушить.
Идут по направлению друг к другу.
Автор: Давай все же за встречу! (Чокаются). И все-таки ерунда… То, что рушится на словах, на словах же и возрождается.
Герой: И то, что возрождается на словах, на словах и остается.
Автор: Невыразимо странно. Одни и те же. Слова. Всегда одинаковые. И что это в сущности? Слова! И значат ли они что-нибудь на самом деле?
Герой: Всегда одинаковые — слова.
Автор: Я, знаешь ли, думал о тебе. О твоих снах. О твоих мыслях.
Герой: Я тоже думал. О твоих постановках.
Автор: У нас получалось. Я был вдохновлен.
Герой: Но более своей постановкой.
Автор: Ты был ее частью.
Герой: Не более чем — частью.
Автор: Не тебе судить, что значила для меня эта часть.
Герой: Зачем ты пропал?
Автор: Я не мог прийти в тот день.
Герой: И на следующий тоже.
Автор: Но ты же сам вручил мне в руки этот проклятый билет! Ты же сам распоряжался о моем отъезде! И как — кропотливо!
Герой: Я просто был… Слишком…
Автор: Конечно! Напуган!
Герой: Нет. Смущен.
Автор: Смущен? Какая драма!.. (Резко срывается на крик) Черт бы тебя побрал! Семь проклятых лет я пишу эту пьесу! Ведь все, что мне было нужно, лишь вдохновения!
Герой: Всего лишь. Ты так был занят эффектом одиночества…
Автор: А чем был занят ты? Затмевал свою голову? Всю — в венцах! Или не знал ты, на что идешь?
Герой: Не знал.
Автор поднимает руку и замахивается. Герой перехватывает его руку и сжимает ее. Рука Автора обмякает. Герой некоторое время держит ее в ладони. Медленно отпускает.
Автор (рассеянно): Прости.
Герой: Не страшно.
Музыка.
Героиня: Как же мы все одиноки…
Героиня в свете.
Нам не хватает часа для самих себя. И что же остается для кого-то еще?.. Для вечно ждущих просителей времени. Назойливых. Требовательных. Обидчивых. Слишком ранимых… Что остается матери, далеко не первой в этом списке просителей?.. Для матери, которая не может быть назойлива. Не может быть требовательна… обидчива… ранима. Ее чувства к ребенку, отделенному от нее физически, вырванному из нее, никогда не вернутся к ней… с его уходом. Его взрослением, начинающимся с того момента, когда он впервые оттолкнет ее руку и пойдет сам, даже не взглянув на нее. Неровным еще шагом, не понимая еще, что уходит от нее. Что никогда уже больше не будет любить ее, а лишь и будет питать к ней одно только чувство — вежливости. Из-за того, что она родила его — физически, хотя откуда ему, в самом деле знать об этом… Он оттолкнет ее руку и пойдет. Своим первым шагом. Не обернувшись. Не взглянув на нее.
Пауза. Звонок в дверь.
Проходи… Садись… Давай пальто. Сам? Ах, да, ты все сам… В порядке — как я рада, что у тебя все в порядке… На работе — в порядке. Здоровье — в порядке… Два слова, которые сводят меня с ума… Страх, который сводит меня с ума — выдать себя, наскучить своей болтовней, своими вопросами… Мне просто интересно… Мне на самом деле интересно все, все — чем ты живешь. Я цепляюсь за каждый известный мне факт твоей жизни… Безусловно, это только твоя жизнь… Данная мною — парадокс — но твоя. Конечно, ты не просил меня вкладывать в тебя каждую каплю хорошего, отжатого из всей моей жизни, чтобы только сделать твою лучше… Не просил, я знаю… И что мне осталось после всей этой нечеловеческой выжимки?.. Разве могу я теперь дать тебе полезный совет?.. Тебе, который во сто крат меня мудрее… Я сварила твой любимый суп… Упрямая челка!.. Каждая капля хорошего — тебе…
Пауза. Звон посуды.
Но ты только не вздумай жалеть меня! Я совсем не жалуюсь. Так и должно быть. Вы уходите в свою жизнь. Мы остаемся, опустошенные вами… Это — закон природы… И для меня уже только счастье увидеть тебя, обнять тебя — украдкой — да-да, я понимаю, я стала слишком сентиментальной… Только украдкой… Когда ты отвлечешься… Я нашла этот рисунок, разбирая бумаги… Какой-то зверь… Ужасно забавный… Прости меня… Я не знаю, почему я каждый раз рассказываю именно эту историю, будто других не было… Я понимаю, тебе нечего рассказать мне, это же ненормально, когда дети секретничают со своими родителями… С чужими, но только не со своими… Не говори… Не надо… Ешь!.. Бери хлеб… Для меня ведь и твое «все в порядке» уже счастье… Видеть тебя… Обнять тебя… Украдкой, когда ты отвлечешься… Мне порой страшно думать, что я тебе в тягость… Утомительную тягость… Что ты с досадой вспоминаешь о том, что забыл поздравить меня… Вот черт, опять забыл!.. Что тебе приходится тратить столько времени на меня, пытаясь скрыть свое раздражение… Я заставляю тебя притворяться, улыбаться мне — сквозь все твои думы… Ведь ты всегда так далеко, думаешь я не вижу, не понимаю всего этого?.. Я в самом деле не могу раствориться, исчезнуть, умереть по собственной воле… Я знаю, что глупости… Господи, какие я несу глупости!.. И я вовсе не плачу… Прости… Господи, как тебе в тягость мои слезы… Ведь ты расстраиваешься… Это же так досадно… Я снова плачу и ставлю тебя в такую неловкую ситуацию, что ты даже не знаешь, что делать… И это портит тебе настроение… Я понимаю, но не могу заставить себя не плакать… Я только кусаю кухонное полотенце за твоей спиной… Украдкой… Не вздумай жалеть меня… Да и кто ты такой, чтобы указывать мне? Мой мальчик! Почему я поняла это так поздно?
Пауза. Детский плач.
Почему я поняла так поздно, что если кто и останется со мной, так это только мужчина, но ни как не ты, мой сын… Муж… Мужчина… Если и останется — то только он… Он, конечно, может и не любить меня, как раньше… Может, и разлюбить вовсе, может, возненавидеть — пусть, ведь ему некуда будет пойти, кроме как в бар за углом к другим старикам… Да, я буду старуха… Перестану носить туфли и стану надевать лишь тряпичные кеды… И прятать складки кожи, расползающиеся по моему телу… Вот тогда он угомонится… Тогда он будет старый! О, блаженство!.. Дряхлый, капризный… И ему некуда будет идти от меня!.. Потому как никому, кроме меня, не будет нужен! Он будет только моим. Потому как ему лишь мне не придется рассказывать, каким он был в молодости… Красавцем! Ведь никто не поверит ему, кроме меня!.. Ведь никто, кроме меня, не подыграет ему… Не польстит… Не послушается… Никто!.. Не будет подыгрывать его мужской самовлюбленной слабости. И весь мир его, такой богатый прежде, замкнется на мне!.. И, наконец-то, поймет он, мой муж, мой мужчина, что нет в целом свете никого, кроме меня, кто бы любил его… В тапках и вязаном жилете с газетой в жилистых руках… Вот, какая странная штука — любовь! Я так поздно поняла это… Я так страшно боялась одиночества…
Свет.
ДЕЙСТВИЕ III
Музыка. На заднем плане большой экран, беспорядочно транслирующий черно-белую запись репетиций (с участием лишь действующих лиц) и некоторых несвязанных предыдущих частей самой Пьесы, а также вперемешку с этими следующие сцены: а) Героиня, забирающаяся на высокую лестницу и настраивающая освещение сцены, с опаской смотря вниз; б) диалог Героя и Героини, изображающих Анну Павловну и Веру Николаевну, в ходе которого Герой и Героиня, одетые в костюмы, соответствующие образу двух пожилых женщин начала двадцатого века, действительно пьют чай; в) Автор, в поте лица толкающий огромный серый камень из одного угла сцены в другой; г) Герой в рогатом шлеме, заплетающий себе большие косы перед зеркалом; д) Автор, расставляющий по сцене улыбающиеся манекены. Действующие лица мрачно наблюдают за фильмом. По его окончании слышно небольшое шипение, как будто играет старая пластинка. Когда экран гаснет, действующие лица занимают исходные позиции — Автор и Героиня на переднем плане в противоположных концах сцены, Герой на заднем плане по центру.
Автор: Какой все же странный вечер… Хм… Вот и вино кончилось. Август. Август. Август. Чем же это пахнет таким, будто дымом…
Героиня: Земля совсем сухая… Глупые розы. Вы так мечтали о солнце, а оно сожгло вас. Как жалки ваши сухие стебли… (Вздыхает) Пора бы мне пить чай.
Автор: Который час?.. Неужели еще нет семи?.. Господи, нет покоя от этих бумаг. Всюду они. Исписанные, испещренные, кишащие — словами… Надо бы разобрать их. Или сжечь! Ха!
Героиня: И зачем я храню все эти письма? Как-то неприятно даже представить, что кто-нибудь потом сгребет их в корзину, не читая, или — упаси бог — прочтет вскользь… Да… Жутковато. Куда же запропастились сигареты? О, нет! Опять идти до автомата… Ты слишком много куришь, Эфа…
Автор: И о чем я думаю? Бред какой-то… Бумаги. Слова. Пыль… С ума сойти, сколько пыли!
Героиня: Так, теперь я не могу найти туфли… Вечно-то я все теряю.
Автор: Завтра мне надо встать в десять. Надо не забыть поставить будильник. Черт, надо убраться уже наконец в этой проклятой квартире. Надо. Надо. Надо. Пахнет дымом… Как же орут эти дети! Почему бы не запретить им орать под окнами?! Пусть их выгуливают на расстоянии не меньше, чем триста метров от тех мест, где живут люди… Да еще звукоизолирующую стену!
Героиня: Я убью тебя, если в кармане твоем не окажется мелочи. Эфа, у тебя должна быть сдача от булочника. Соберись! Ну, же. Не вижу, что это за монета. Нет, не та…
Автор: Только бы он подписал этот контракт. А если нет? Брошу все! Ага, и что? Бросишь! Ничего ты не бросишь…
Героиня: Ты просто молодчина! Теперь у тебя есть все необходимое. Чай. Сигареты. Виноград. А главное — письма. Старая Эфа разбирает архив. В саду. Летним вечером.
Автор: Перемешано все! Счета! Отрывки! Письма!.. Письма… Дорогой Заговорщик… Что это?.. Дорогой мой… Заговорщик, ты, как всегда, с блеском выполнил свою социальную миссию. Я благодарю тебя от всего сердца. Спасибо тебе за стихи и все эти строчки, написанные твоей рукой, бежавшей по бумаге. Я читала их моим розам в саду, а они, как всегда, были озабочены только своими бутонами…
Героиня: Ах, вот оно! — мое любимое…. Дорогая Ромашка, этим бесконечным и смертельно молодым августом — а август всегда юн — я мечтаю только о двух вещах. Я мечтаю выспаться. Я мечтаю, чтобы шел дождь. Чтобы субботнее утро началось с ливня, который бы разбудил меня, перевернул на другой бок и снова погрузил в сон. Чтобы я просыпался и снова засыпал. А он стучал бы то ли наяву, то ли во сне. Чтобы я завтракал у окна, по которому струились потоки. А потом снова в кровать с книжкой или яблоком. Чтобы всю субботу лил дождь, а я не выходил из дому…
Автор: Боже мой, Эфа!.. Мое письмо в ужасном беспорядке, но ты же простишь мою женскую беспорядочную голову, правда? Die Katze tritt die Treppe krumm! — ответный пароль. Только в качестве предложения. Ответный — в ожидание твоего ответа. Сегодня не просто напряженный день, сегодня очень жаркий день и все в чудовищном беспорядке, как это часто бывает по понедельникам. Ты, возможно, уже обладатель счастливого билета на самолет. Я с непозволительным нетерпением жду нашей встречи. Знаешь, я предлагаю не включать в счет пасмурные дни, так время побежит быстрее…
Героиня: Моя дорогая Заговорщица, знала ли твоя бабушка тогда, что то, что не имело значения, что-то значило? Я думал сегодня все утро про лес в Герресхайме, одинокую белую лошадь посреди оранжевого поля и радугу, и наши разговоры про смерть, и неизбежное вечно рыдающее небо…
Автор: Дорогой Гладиолус, я всем сердцем чувствую осень и ее величественную поступь. Вчера я заметила, что ласточки не летают больше в моем саду. То и дело по улице громыхает трактор, взваливший на себя охапку сбитого сена, а неубранные луга желтеют с каждым днем все более пронзительною краской. Дни становятся короче, а время — звонче. Твоя попавшая в — средневековое — колдовское зелье Ромашка успевает читать в поезде — практически не тронутая шумом, благо школьные каникулы! А по утрам я все глубже кутаюсь в одеяло, заставляя будильник быть более назойливым в его неистребимом стремлении вернуть меня к жизни…
Героиня: Дорогая Заговорщица, минуя десять пасмурных дней и набравшись еще немного терпения, я заключу тебя в свои объятья. Белоснежный лайнер поднимет меня ровно в двенадцать часов по московскому времени и возьмет курс на Werstener Dorfstraße. Строго на запад и разве что немного на юг. Вчера в мой почтовый ящик упала открытка — живое воспоминание. Весь вечер я изучал карту Италии в поисках места с божественным названием Marina di Castagneto Carducci. Твой Гладиолус ждет сентябрьской влаги и мечтает быть срезанным острым ножом и поставленным в вазу в твоей гостиной.
Автор: Мой дорогой Товарищ, жара все еще берет свое. Ах, август качающихся качелей. Время дроздов и поздних трав! Мои мысли, никак не насытившись летом, все еще стремятся сквозь сонное жужжание мух к ручью, сбежавшему от озера, как школьник с уроков. Вот и еще одним пасмурным днем стало меньше. В ожидание сентября. Твоя Ромашка вечернего чая.
Героиня: Мой дорогой Товарищ, пробил тот час, о котором так жалобно молило мое сердце. Мне, наконец-то, позволено раскрыть вам свои карты. Я подозреваю, вы разгадали уже мои полные коварства планы, но молчите так упорно — и это делает вам несомненную честь — боясь обидеть меня намеком на плохую конспирацию. Как вы, без сомнения, уже предполагали, я был послан к вам на залитую апрельским солнцем террасу, где вы так беззащитно предавались утреннему кофе, со своей секретной миссией, со своей сверхзадачей по поиску новых приверженцев заговора, который я представляю и к которому вы согласились примкнуть с такой радостью!.. Но, наконец-то, я могу рассказать вам предысторию всего революционного движения. Вы видите, насколько я доверяю вам, излагая все это на бумаге. Итак, история…
Автор (Героине): Однажды в далекой земле зародилось одно довольно-таки внушительных размеров королевство, которое сквозь века развивалось, как и любое другое государство, накапливая свою историю, то приобретая, то вновь теряя в своих границах. Королевство это живо и в наши с вами дни, как жив и его король. Не будучи только нанесенным на какую-либо из известных карт мира, королевство это по сей день остается доступным взору лишь человека посвященного, коим и вы, дорогой Товарищ, станете буквально по прочтении настоящего письма. Король этого королевства известен своим подданным и соседним королям как Веселый и Толстый Король по счету шестнадцатый. Король этот окружил себя невероятным числом отвратительных старух, которые заняты только тем, что нашептывают ему с утра и до ночи тексты королевских приказов… Его величество, как и любой человек его профессии, с самых ранних лет обязаны были не просто изучать, но — главное — любить искусство. Как и многое, что порой слишком грубо навязывается на школьной скамье, предмет сей вызывал в его величестве крайнюю неприязнь, а вскоре стойкое нежелание понять любую внешнюю идею вошло у него даже в твердую привычку. Неумело образованный и нежелающий вникать в предмет разговора, его величество находили удовольствие только лишь в глупом веселье. А как и любому неумелому королю, власть его была ему только в тягость. В то же время, как и любым отвратительным старухам, множеством которых его величество окружило себя, отвратительным старухам день и ночь лишь и мечталось о безграничной власти. И как это сплошь и рядом случается, те, кто ненавидит искусство, и те, кто мечтают о власти, могут соединить свои страсти в разумном компромиссе, феномен которого и получил название власти над искусством. Исключительное право короля судить об искусстве было научно обоснованно. Великое притворство началось. Стоит ли мне продолжать о том, в какой чудовищной лжи погрязло это королевство!.. Ее величество, супруга его величества, видя, что происходит в их королевстве, попыталась было спасти его, а заодно с королевством и своего несчастного мужа. Ее величество, королева Луиза, основала заговор, к которому примкнули все, кому не была безразлична судьба королевства. К огромному разочарованию ее величества заговорщиков не было много, всего-то она сама, ее верный слуга кроха Герцог, тетушка Герцога да и три камеристки королевы… Заговор был раскрыт. Его величество долго металось между скудными остатками своего здравого смысла — о чувствах к супруге не стоит даже упоминать — и нашептываниями отвратительных старух в его веселой и глупой голове… Ее величество все же была обезглавлена, голова ее вручена остальным заговорщикам, наказание которых милостиво ограничилось публичной поркой, и все они под одобрительные и радостные крики толпы были изгнаны из королевства. Мы продолжаем дело, начатое ее величеством королевой Луизой. Мы основали тайное общество и успешно внедрили наших агентов во многих странах мира. Мы поклялись вести беспощадную войну против глупости и ее неотъемлемых спутниц — отвратительных старух. Мы поклялись вести войну против притворства и лжи. Против цинизма и пошлости. Мы ведем эту войну в своих умах, не призывая к насилию. Это самый прекрасный заговор на земле, дорогой Товарищ, поскольку мы не хотим силой переубеждать кого-то, делая его счастливым, ровным счетом как и не хотим в очередной раз переворачивать этот мир. Мы всего лишь хотим не потерять собственных лиц перед собой и своими потомками. Освобождение через знание — наш девиз, и вам, он, конечно, известен. Заканчивая свое послание — резко, как и положено заговорщикам, я спешу только исполнить свой прямой долг и сообщить вам пароль на сегодня — два билета в Вену; сидячий вагон, пожалуйста! Будьте благословенны, как и сегодняшний день. Ваш Товарищ.
Героиня (Автору): Конечно же, я догадывалась о том, что вы лишь выполняете свою секретную миссию и охотитесь скорее за моим умом, чем за мной самой. Но ваши идеи, мой дорогой Товарищ, столь удивительно прекрасны и столь человечески просты, что я с радостью примкнула к вам, не зная даже еще о вашем заговоре и тайном обществе, в котором, как я подозреваю, не состоит никто, кроме вас самих, а все ваши истории про внедренных агентов не более, чем мальчишество. Но несмотря на это, а признаться откровенно — именно поэтому я с удовольствием вступаю в ваши ряды заговорщиков, посвященных, ибо непосвященным агентом Ваших идей я стала уже давно. В университете вам следовало бы специализироваться на предмете фантазия. Как захватили вы меня своей дружбой! Будьте же благословенны и вы, дорогой друг! Ваш Товарищ.
Автор: Дорогая Ромашка, мы увидимся — увидимся совсем скоро. С юга сорвались облака и атаковали наше северное небо, разверстое над юным августовским телом. Дни становятся исключительно пасмурными, а мы, как и договаривались, не считаем их до нашей встречи. Увертюра к Норме. Фотография из Цюриха. Легкий холод в горле от избыточной влажности в утреннем воздухе. Долгий глоток. Шарф, найденный среди шерстяных воспоминаний о снегопадах. Я чувствую тебя, осень! Я смотрю на твои тени из окна. Сквозь пальцы… Ты не поверишь мне, дорогая Заговорщица, всю субботу лил дождь и я не вылезал из-под одеяла, разве что только за новой кружкой чая. Мои простуженные мечты сбылись. Суббота подарила мне сон и ливень! Ton conspirateur.
Героиня: Мой дорогой Заговорщик, дожди льют и над нашими покрывшимися немного рванными пятнами полями. И это значит, что день нашей встречи совсем близко. Я думала сегодня, какое счастье, что ты захватил меня тогда на залитой апрельским солнцем террасе, на которой я беззащитно предавалась утреннему кофе, захватил предложенной сигаретой и беспечным разговором, во время которого я увидела живой блеск в твоих юных, но уже подслеповатых глазах. Мой дорогой Товарищ, исполненный чувства социальной ответственности, — ведь это в некотором роде даже благородно развлекать одиноких пожилых дам… ведь я — почти (позволь мне эту исключительно женскую слабость) — гожусь тебе в бабушки, мой дорогой Гладиолус! подумать только! — я, возможно, могла бы быть одинокой и злой старухой, ненавидящей своих соседок, но идущей к ним на полный ненависти чай, идущей — от того ужасного одиночества, от которого некуда пойти. Как ты думаешь? Мое одиночество, конечно, иного рода. Я думаю о твоем заговоре. Беру в руки скрипку. Читаю стихи розам, которых, как и прежде, не занимает ничто, кроме их бутонов. Снимаю пыль с книг, которые заодно и перечитываю. А еще я езжу в Италию и смотрю на море в месте с божественным названием Marina di Castagneto Carducci. И пусть я покажусь тебе ужасно сентиментальной, но я думаю, мы познакомились не случайно. Мы — возможно ли? — продолжение истории о юном медбрате, который ухаживал за одной пожилой дамой, и которого мы так и не смогли спасти от возвращения домой. Он ушел от нас в тот день — на небо — сказала моя бабушка. Какое красивое воспоминание — лес в Герресхайме и одинокая белая лошадь посреди оранжевого поля. Пароль на сегодня — не плачь, маленькое небо, ибо, как ты учил меня, — quelqu’un doit mourir pour la France. Твоя Ромашка берега Рейна.
Автор: Дорогая Заговорщица, в этом абсолютно размытом войнами и чумными выхлопными газами пространстве нет места никакой больше личности. Тотальный контроль церкви сменился контролем масс медиа. А вера в колдунов и бога — неистовой верой в иррациональное! Да и слова становятся важнее жизни! Церковные книги — речи политиков. Дорогая Ромашка, устоит ли наш заговор перед такой машиной? Которой все, облачившись в серое, так неистово служат — с девяти до шести ежедневно. Не растворят ли нас во все том же сером цементе, отдавая на погребенье фундаментам средневековых храмов и современных дворцов правосудия? Мы ведь скорее верим в чудо, чем в реальность! Реальностью является загробная жизнь или космос, но только не сама реальность. Ведь наш с тобой космос более настоящий, чем все это сумасшествие, которое творится на улицах и в парламентах. Самые смелые режиссерские выдумки более настоящие, чем предметы, окружающие нас в быту!
Героиня: Мой дорогой Гладиолус, я берегу для тебя первое яблоко осени. До твоего приезда его будет охранять розовая керамическая лягушка — не спрашивай, пожалуйста, как появилось в моем доме это забавное существо, я ни за что не вспомню. Сегодня меня разбудило солнце. Оно будто остановилось на моем лице, пытаясь сквозь окно разгадать мои сны, которые тут же улетучились с пробуждением, распавшись на болтающиеся на лучах пылинки. Солнце означает, что ожидание нашей встречи протянется как минимум на день дольше, но, я надеюсь, ты не будешь в обиде за то, что я не прогнала его с моей подушки.
Автор: Моя дорогая Ромашка, с детства я был поражен одной весьма сильной страстью — страстью к коллекционированию. Моей единственной проблемой был только предмет моего собирательства. В значках, марках, бабочках я никогда не испытывал недостатка, но к столь скудным предметам интерес мой слишком быстро угасал. Воспоминания, рассказанные тобой, коснулись меня с такой силой, что я понял внезапно, что, сам того не подозревая, создал целое — и, о блаженство! — настоящее собрание! Эта коллекция хранится у меня, как ты можешь догадаться, в баночке из-под мятных леденцов, которую я бережно протираю рукавом, а иногда даже позволяю себе взять ее содержимое в ладони… Нас разделяет только один солнечный день, мы встретимся уже послезавтра и непременно утопим наши ботинки в начинающейся листве, как истинные заговорщики! И пусть нам будет паролем — к духам памяти взываю!
Героиня: Мой дорогой Заговорщик, мысли текут на восток. Я вложила в них столько Италии, сколько только могла. Пусть в ночь перед полетом тебе приснится страна, только которой принадлежит раскаленное солнце, порой до невозможности яркое и жгучее, но без которого не было бы столь пряных ночей и столь лунного света, и столь диких ветвей столетних кедров. Пусть тебе приснится страна, рассказанная в моих воспоминаниях, которые пахнут теперь — живые! — мятными леденцами. До завтра, дорогой Гладиолус. Прекрасных снов в предполетную ночь! Твоя Заговорщица.
Автор (перед собой): Эфа!..
Героиня: Ах, молодость, молодость… Где же записная книжка?.. Как я хочу позвонить ему! Прочитать ему его же письма. Мои излюбленные письма. (Телефонный звонок). Про юность августа и ливень! Позвольте, где же телефон? Вечно ты все теряешь, старая Эфа… Итальянские воспоминания… Даже телефон, привязанный шнуром к стене, умудрилась потерять… Не ворчи, шнур можно выдернуть, и телефон на свободе!..
Телефон звонит еще некоторое время, потом умолкает.
(Вздыхает) Это была прекрасная поездка… Вся эта красота, созданная Бертолуччи, так ловко ускользала от моих глаз, мелькающих в оконных отражениях… Нестерпимо! Дело было вовсе не в скорости поезда, уверенно разрезавшего самые великолепные на свете склоны, неумолимо приближаясь к Риму… Тень. Свет. Тень. Свет. Мост. Туннель. Поворот. Солнце. В глаза. Жмурюсь. Но не перестаю видеть ее — ускользающую. Вечно ускользающую. До боли. Мое сердце громче колес. Воспоминания. Где-то плачет виолончель. Не открывая глаз, лбом против стекла. И не чувствуя уже даже тряски вагона. Тень, свет, тень, свет. Мое сердце громче колес. Виолончель. Солнце. Криком имя ее — Лаура…
Музыка
Герой: Позволь же и мне явиться к тебе воспоминанием.
Автор (испуганно): Джованни?!
Герой: Он самый. Ты думал, кардинал Колонна оставит тебя, Франческо? Что же ты, словно не рад своему старому другу?
Автор: Джованни, боже мой!.. Я не могу поверить!
Герой: Трудишься над своим архивом?
Автор: Да, пытаюсь разобрать бумаги…
Герой: Письма? Да, я вижу, ты собрал большую коллекцию. Вычищаешь память потомкам?
Автор: Им не стоит знать лишнего.
Герой: Ты ведь, Франческо, всегда больше любил писать письма, чем получать их, правда?
Автор: Письма — это лишь форма существования. Попытка найти хоть какой-нибудь стержень в этом хаосе…
Герой: …ну, да. Понятно. Все занимаешься своими инсценировками.
Автор: Я просто ищу…
Герой: …я помню! Не стоит!
Автор: Ты помнишь?
Герой: Конечно. Я даже назову тебе точную дату — 30 ноября 1341 года. В пути. Парма.
Автор: Парма, с ума сойти! Я написал тебе ! — тридцатого ноября. На пути из Рима. Черт возьми, действительно, остановившись в Парме… Я даже помню окно гостиницы, у которого располагался стол… И вид на рыночную площадь и… торговок!..
Герой: Ты писал про апрельское солнце…
Автор: …римское солнце в апреле.
Герой: Так странно: я помню Рим почти что только по твоему письму, будто у меня нет собственных воспоминаний о том времени. О нашем времени. О нашем Риме.
Автор: Но ты же помнишь, как мы бродили с тобой меж сотен великих стен!
Герой: И как печалили тебя эти руины — конечно, помню! Ты описал это так живо!
Автор: Руины… Сплошные руины… Гигантский город, пустота которого была не менее гигантской…
Герой: Ты говорил. Много говорил и больше всего о насмешках истории.
Автор: Еще бы! — места великие зарастали лопухом. Всюду, Джованни, на все то же, ничуть не изменившееся солнце — воистину всюду — ползли сорняки забвения.
Герой: На то же самое солнце, что озаряло локон Цезаря…
Автор: На то же самое солнце, так пунктуально всходившее над крышами Рима.
Герой: И здесь была пещера огнедышащего Какуса…
Автор: А здесь Эгерия являла Ниму свои пророчества!
Герой: А с этой площади был изгнан Ганнибал.
Автор: И Иоанн был брошен в кипящее масло.
Герой: А здесь был распят Петр…
Автор: Стоит ли продолжать?.. Нам не вернуть Рима…
Герой: А помнишь ли ты бани Диоклетиана?
Автор: Как мы, устав от долгих прогулок, любили захаживать туда?
Герой: А иногда взбираться на крыши!
Автор: Эти роскошные — такими были они тогда — крыши!
Герой: В целом Риме не найти было лучшего вида!
Автор: В целом Риме не было бы лучшего места, где бы мы могли в одиночестве предаваться нашим излюбленным беседам. Только мы одни и закатное солнце!
Герой: Ах, эти беседы!
Автор: Забавно — ни о делах, ни о домашних хлопотах… Мы никогда не говорили об этом.
Герой: Ни словом о политике!
Автор: О! — ее мы давно уже устали оплакивать…
Герой: Бродили ли мы вдоль разрушенных стен или смотрели на эти останки сверху — излюбленной темой твоей была история.
Автор: Нам некуда было деться от нее, Джованни! В Риме — вечном городе, зарастающем лопухом… В храмах бродили свиньи, и каждый день к небу вздымался столб пыли под заново рухнувшем зданием.
Герой: Сколько же символов ты видел в этом!
Автор: Но, Джованни, мой милый, каким символичным было это разрушение! Мне казалось, что история делила нас между собой, как и сама распадалась — буквально перед нашим взором. Новой истории принадлежал ты, а меня забирало себе старое время.
Герой: Эллады и древнего Лациума!
Автор: Да! Цицерон и Тит Ливий, Гомер и Квинтилиан — вот мой мир! Настоящий мир и моя реальность. Я отказываюсь принадлежать миру, столь глубоко погрязшему в железе и крови. Отказываюсь!
Герой: Франческо! Как любил я твои речи! Твои горящие глаза! Ты помнишь? Сколько говорил ты об искусстве? Искусстве древнем и современном. О его основоположниках, его источниках, его чертах — благородных и отвратительных.
Автор: Ведь само место располагало к разговорам об искусстве!.. С какой неподдельной внимательностью ты слушал меня!.. Ты помнишь?
Герой: Я и сейчас слушаю тебя, не в силах ни на миг оторваться от твоих губ, дабы не пропустить ни одного слова. Из твоего рта, Франческо, все для меня звучит милее и понятнее. Говори же! Я прошу тебя. Повтори все сказанное тобой тогда!
Автор: Джованни! Дай мне только то место! Тот день и ту солнечную безмятежность! Дай мне их снова! Твое внимание и мою изобретательность! И, возможно, мы могли бы повторить пережитое тогда… Но!..
Герой: Но что?
Автор: Все изменилось, Джованни… Все изменилось. Я ведь даже не вижу теперь твоего лица… Только строки — строки писем…
Герой: Но мой дух, Франческо, не в силах освободиться от шума оставленных тогда — оставленных ужели навеки!? — дней!.. Отчего ты ушел?
Автор: Все в прошлом.
Герой: Ответь же!
Автор: Я ушел… но — я все еще повинуюсь тебе, Джованни!.. Поверь мне! Подчиняюсь настолько, насколько только может подчиняться Франческо Петрарка.
Герой: Но не я ли создал тебя, сеньор Петрарка? Великий поэт, блестящий дипломат и тайный агент папской курии? Уходя — не слишком ли много зачерпнул ты моей души, а заодно и моего покровительства?
Автор: Но если и это не любовь — что же чувствую я тогда, Джованни!?
Герой: Так кому знать это лучше тебя? Говори же! — из твоего рта мне все слышится милее.
Автор: Я мог бы указать тебе на античные и современные тексты, в которых ты нашел бы его… Ответ, который ты ищешь… Но я должен был сам… Я и ушел за ним, чтобы дать его тебе в чистом, первозданном виде до того еще, как будет нарушена моя невинность и чистота. Невинность мысли.
Герой: И насколько чиста была мысль твоя, Франческо? Или парижские девки не дали тебе должного вдохновения, чтобы задать ей верное направление?
Автор: А не ты ли сам распоряжался о моих миссиях? Или не по твоим поручениям посещал я Париж? Или не в твоих руках мои донесения, которые являлись публике любовными сонетами!?
Герой: К Лауре?! Весьма умно! За тем и посылали тебя!.. (С издевкой) Певец любовных песен.
Автор: Лжешь!
Герой: Тише! Тише…
Автор: Ты все же слишком длинное воспоминание, Джованни… Не хотим ли мы, в самом деле, пощадить наши чувства?
Герой: И все же — что есть настоящее?
Автор: Лаура.
Герой (недоуменно смеется): Ты называешь настоящим то, что не существует? Ты слишком увлекся конспирацией, мой милый доносчик! Чтобы ты не забыл — любовные стихи, Франческо, были твоей легендой. Ты слышишь? — легендой! А жизнью твоей было служение католической церкви и господу нашему!
Автор: Лжешь! Жизнью моей было и есть служение музе, моей чистой и непорочной музе, моей единственной красоте — Лауре!
Герой: Оставь это для своих мемуаров!
Автор (крик): Нет!
Герой: Как ты смешон.
Автор: Так, смейся!
Герой: Глупец! От красоты истинной ты увлекся химерами! Не помешался ли ты часом, Франческо? Чем слаще для тебя придуманная жизнь? Ведь в настоящей ты всего добился!
Автор: Уж не о том ли ты, что папский престол переехал-таки в Рим? Этим ли я должен быть счастлив?
Герой: Да как ты смеешь! То было делом всей нашей жизни!
Автор (со страхом, близким к истерике): Изыди. Изыди. Изыди. Чума унесла тебя в ад!
Герой: Ад? Ты не смеешь говорить мне об аде — ты никогда там не был!..
Автор (обхватывает голову): Криком имя ее — (зовет) Лаура!..
Герой: Лаура умерла со мной в один день! Какое странное совпадение.
Автор: Чума, Джованни! Чуме не до совпадений! Сто тысяч умерло с тобой в один день!
Герой: Я все же освежу твою память, проклятый! День перед твоим отъездом в Париж. Ты помнишь тот день? Ты помнишь?.. Вижу, что помнишь… Господь не оставил еще твой разум лукавому. (Знаком велит Героине подойти). В тот день, Франческо, мы создали с тобой Лауру. И тебе прекрасно известно, зачем. До мельчайших и выверенных частиц ее, а заодно и твоей биографии.
Автор: Я встретил Лауру в соборе Святой Клары в Авиньоне.
Герой: Шестого апреля тысяча триста двадцать седьмого года. Не правда ли? Этот день мы тоже придумали в тот вечер.
Автор (заученный текст): Она прошла вдоль меня в темноте с зажженной свечой, после оставленной святой Антонии.
Резкое вмешательство музыки.
Героиня: Ты не узнаешь меня, Франческо?.. (заученный текст) Я опустилась на скамейку, смиренно склонив голову и беззвучно шевеля губами…
Автор: Лаура!?
Резкое вмешательство музыки.
Героиня: Ты думал, музы не стареют?.. Ты так любил свое совершенство. А я оказалась из плоти. Каждая Луара в Италии мечтала быть мною, и каждая вторая не Лаура тоже.
Герой: Скажи же что-нибудь, Франческо!
Автор: Все это обман!
Герой: Рад, что ты понял это.
Героиня: Певец Лауры! Ты воспел имя, которое даже не принадлежит мне по праву.
Автор: Кто ты?
Героиня: Я та, кто прошел вдоль тебя в темноте с зажженной свечой, после оставленной святой Антонии.
Автор: Шестого апреля тысяча триста двадцать седьмого года.
Героиня: Это был ноябрь.
Герой: Но год верный.
Автор: Но ты была там. В соборе Святой Клары! Мы же столкнулись лицом к лицу! Пряный запах. Свечи. И так мало пространства для нас — в целом храме!
Герой: Она назвалась тебе Лаурой… А впрочем я знаю это только по твоему рассказу, Франческо. Может быть, и этого не было? Может быть, и имя придумал ты сам?
Героиня: Нет, нет. Все верно. Я назвалась Лаурой. Я не могла назвать настоящее имя. Мой муж был ужасно ревнив, хотя, я думаю… — дороже ему было, естественно, самолюбие, чем я.
Автор (кричит): Ты не Лаура! Ты старуха!
Героиня: Мое имя не Лаура. И я стара. Ах, как ты прав.
Автор (Герою): Какую еще игру ты затеял?
Героиня: Я вышла из собора ужасно взволнованная. И, мне кажется, я задержалась еще несколько секунд на ступеньках у выхода. А если и нет, то в голове моей все равно билась эта мысль — задержаться!.. Но святая Антония уберегла меня от греха. И с тех пор… — с тех пор мы никогда не виделись больше.
Герой: А об остальном мы договорились в тот самый день. Перед твоим отъездом. В Париж. Мы даже согласовали дату ее смерти — в один день с тем, кто покинет землю первым. Из нас.
Автор смеется.
Автор: Eure Eminenz! Любая партия, сыгранная вами, была блестящей. Но в этой — самой жестокой из всех — вы превзошли самого себя.
Герой: А ты так и не разглядел красоту.
Героиня: Мой муж никогда не замечал, как меня выдавали глаза, когда я слышала твое имя, Франческо. Мой муж! — увлеченный юбками потаскух, он не позволял никому приближаться ко мне. Я рожала ему детей и ублажала его во всех желаниях. Томимая одиночеством, я поначалу придумывала себе продолжение нашей встречи… Если бы не святая Антония, как знать, чем бы все это обернулось… Но потом мне наскучила эта ложь. Я даже запретила читать твои стихи в доме. Я старела, а ты навсегда оставался в моей памяти юным. Картинкой из храма. Из того времени. Я много искала спасения в детях. Но мои сыновья выросли и оставили меня. А разве может мать показывать свои чувства к ставшему уже мужчиной сыну и позорить его? Да еще вставать на пути его женщины?
Автор: Да есть ли в этом смысл, Джованни?! Мои стихи, воспевающие красоту, будут жить еще сто, триста, семьсот лет! Стихи, написанные к Лауре! Как можешь говорить ты, что я не познал красоту? Ведь мы должны видеть ее, пускай и ценой обмана — все равно!
Героиня: Нет, Франческо, нет. Если видишь действительно, то платишь совсем другую цену. В сто раз большую, чем простой обман.
Автор: Но ты же лучше меня знаешь, что скрывается за именем Лауры.
Герой: Но ты забыл, Франческо… Твои стихи стали более любованием собой, чем любовной песней. И бумажные цветы стали пахнуть лучше живых.
Героиня: Криком имя ее — Лаура! — над всей Италией сорвалось с моих губ… Состарившись мой муж, впал в крайнюю степень любви к своему телу. Его не интересовало ничего уже больше, кроме своих болезней, а ими старость наградила его нимало! До его последнего вздоха я была верной женой. Я даже стала будто упиваться этой властью над ним. Когда же закрылись его глаза, открылись мои собственные. Я словно увидела все убожество своей жизни. Едва похоронив его, я отправилась в Рим. Имя Петрарки гремело на всю страну. Я слышала его отовсюду. Я разузнала адрес, где он часто бывал. И я проникла туда. Взобравшись по лестнице на самый верх, на крышу, я увидела нечто, чего раньше никогда не знала. Ветер растрепал мои волосы. Солнце садилось — особенно медленно, как мне показалось тогда. От увиденного у меня захватило дух. Это было не просто красиво. Это было прекрасно. Солнце… Всюду. На моей коже, в душе, в сердце. Я закрыла глаза. И сквозь веки я смотрела на ранние звезды — мне не надо было видеть их, я знала, что они там, вспыхивающие в пурпурном небе. И мне стало невыразимо жаль своей прожитой жизни — я подумала, что это несправедливо увидеть такое на ее заре, несправедливо платить такую цену за красоту. Цену в жизнь. Мне захотелось внезапно сорваться вниз и обнять землю, потому что я поняла тогда, что никогда не увижу уже ничего, что было бы более прекрасно. Я нарекла эту красоту Лаурой, вознеся ее имя над почти уже ставшим тогда черным небом.
Автор: Джованни! — это же мои стихи! — написанные тем апрелем…
Герой: …в целом Риме не найти было лучшего вида!..
Музыка.
Автор: Прощай, Джованни!..
Герой: Прощай, Франческо. Храни тебя бог!
Автор и Герой напротив друг друга. Героиня в свете. Экран показывает Автора и Героиню, примкнувшими друг к другу в долгом и выразительном поцелуе. Электрический зуд проводов.
Свет.

ДЕЙСТВИЕ IV
Герой и Героиня на переднем плане в противоположных концах сцены, Автор на заднем плане по центру. Автор разговаривает по мобильному телефону, в его руках беспорядочная стопка листов с текстом. Свет зажигается позже, после того как Автор уже начинает говорить — примерно в середине его реплики.
Автор: Ну, что-то в этом духе… Гимн уродству, гимн одиночеству, гимн красоте… Да. Более или менее. Конечно, подправлю. Да. Но в целом идея такая… Почему?.. Нет, нет, мне бы не хотелось этого… Понимаете, это должно быть максимально современно… А как вы хотите? Жизнь — искусство — жизнь. Цепочка. Да. От уродства к красоте через одиночество… Через призму, да. Призму искусства… Как раз в этом-то и дело! Бесчисленная череда повторов — ведь все уже было, и когда прошлые достижения искусства, да хоть бы и культуры в целом, забудутся уже основательно, только тогда — слышите? — их возвращение будет по силе своей иметь эффект… Да-да, разорвавшейся бомбы, если вам нравится такое сравнение. Да… Получается схема. Цикл… Даже цикл в цикле. Ведь большой круг все же в направлении развития. Да… К двадцатому… Да, я об этом и хотел поговорить. Я боюсь, не успеть… Да что вы мне своим контрактом без конца! Вам… Хорошо, хорошо… Я плохо представляю, как это описать… Да еще четвертое действие совсем не готово… Нет! Я не могу не писать его… Как три действия? Но тогда ведь она будет незаконченной! Как это ну и что?!.. Понимаете, я ведь против схем и алгоритмов. Я считаю, их нельзя применять к жизни. То есть можно, но только в научных целях, при этом в сугубо безопасных… Ведь все это намного сложнее, намного тоньше… Понятно, что нельзя объять необъятное… Хорошо, я понял. Я постараюсь… Неустойка?.. Ах, да… Да. Мм… До свидания!..
Герой: Ну что?
Автор: Черт знает, что… Было, говорит, время, когда в поисках красоты никто не нуждался… Искали даже, наоборот, уродства…
Героиня: Еще как нуждались! О — я постепенно все более вживаюсь в ту роль, которую вы мне отвели оба. Этакий скептик! Пессимист даже… Так вот, не нуждались-то в ней, быть может, те пять, от силу десять, процентов, которые ею и были окружены… Современное, среди прочего, еще и в том, что оно начиналось не как элитарное, а наоборот — общедоступное, для всех то есть доступное, не только для барышень! Для крестьянок тоже! А сейчас захлебывается… своим же протестом, криком своим. И обратно в элитарность — но какую! — скатывается. В какую-то нечеловеческую, звериную что ли, недоступность. Такую элиту еще подыскать надо!
Герой: О! Такая без сомнения найдется!
Героиня: Всюду! С одной стороны уродство, а с другой, — господи! — такое же, по сути своей, уродство. А мы где-то посередине… Защищаясь со всех сторон — от агрессивной пошлости и глупости, которые сочатся из всех мыслимых щелей… Мы, которые не влюблены в себя, не нашпигованы убожеством, не уверены в своей правоте, а всего лишь и загнанные — в угол, одинокие, бесконечно одинокие даже в этом — объединяющем нас — заговоре! Последний оплот имени собственного, потому как мы должны быть — именем собственным! И ради нее же самой — красоты, даже не ради нас — в путь!? Это и есть современное. Само ради себя. А впрочем…
Герой: Между глупостью одного рода и глупостью рода иного. Между натурализмом и… — и лживой элитарностью.
Героиня: О! Мы, кажется, даже не спорим! — не могу не согласиться, коллега, что названные вами глупости — одного поля ягоды. Ах, мы не будем топать каблуками их поля! И хотя наши методы ведения борьбы — борьбы странной: обороны, мы только и делаем, что обороняемся, — различны, мы же прячемся, по сути, от одного преследователя. Единого в бесчисленных лицах…
Герой: От кнопок лифта, изгаженных донельзя…
Героиня: Кладбищенских цветов, изрубленных лопатой!
Герой: Мокрой от плевков земли!
Героиня: Орущих уличных мигалок…
Герой: И с особой тщательностью зарифмованных строк!
Героиня: От чиновничьих желеобразных животов — подернутых пленкой брезгливости… И!..
Голос Автора за сценой: «…как наши холсты, как актеров разбитые рты!..» Музыка.
Герой: О чем я думаю — весь день! How’ve you been doing, dear Thom? Том!
Героиня: Оранжевый шар. Единственный во всем небе! Увидеть его — солнце! И мчаться ему, мчаться навстречу!
Герой: Это маленькая, но очень ответственная роль, дорогой Том! Вы играете корень зла…
Героиня: Крошечная гостиница. Шум трав за дорогой.
Герой: Корень зла — не само зло, понимаете?
Героиня: И ни лица! Ни души кругом.
Герой: Вы, конечно же, хотели бы сыграть волшебника, но, мой дорогой, в общем контексте ваша роль не менее важна.
Героиня: Сено… Так может пахнуть только свежескошенное сено… Осы жужжат на террасе. Глаза слипаются от жары… Клонит в сон…
Герой: Да, вот еще что, Том, это не обычный детский утренник, на сотне из которых вы работали раньше. Не забудьте, спектакль организует жена вице-мэра!
Героиня: Кусочки неба в оконной раме… Занавеска шуршит на подоконнике… Ветер пытается утащить ее из дому, а окно запахивает внутрь, как свою ресницу…
Герой: Корень зла — не есть само зло.
Героиня: И медленно крадется сон. Вползает в душу. И будто что-то снится уже. Монотонно кружат осы.
Герой: Это может стать хорошим стартом, Том, вы ведь такой симпатяга!
Героиня: Кружат. Жужжат. Потянуть шею — так сладко… Поцелуй и скамейка в сентябрьском парке…
Герой: Постарайтесь произвести впечатление на эту лошадь… Почему вице-мэры всегда женятся на таких монстрах? Ей бы самой этот корень играть… Да что там корень! Само зло!
Героиня: Мне улыбается. Мне принадлежит. Я сквозь сон улыбаюсь. Будто знаю, что сплю, а сама не знаю.
Герой: Я обещаю устроить вам встречу с ней. Но там уж цепляйтесь! Сначала про погоду, ну, придумаете что-нибудь, а потом, потом, дерзайте по полной, Том!
Героиня: И голос. Молчу, но в голос.
Герой: О наших делах. Так, как вы видите эту роль?
Героиня: Руки на коленках держит, как школьник.
Герой: Почему вы смеетесь, Том? Что забавно в том, что я говорю?
Героиня: Вода, как свинец. Взволнованная — как шерсть на собаке. Дыбом — волны. Не пройти.
Герой: Вы еще не так будете смеяться, когда я покажу вам контракт! Хе-хе! Будет вам хе-хе!
Героиня: Высоко слишком. И камни внизу. Никак. Вроде бы и стен нету, а выйти нельзя! Вроде бы видишь ее, свободу, а глотнуть не можешь. Камень мыском — не можешь…
Герой: Как миленький подпишете! Развелось вас — волшебников. Скажите спасибо, что я плачу вам хоть это! Думаете, мне легко даются эти цифры?
Героиня: Он — руки все на коленках. Головой качнул вроде.
Герой: Куда вы денетесь?! Ну, куда? Ну, не пойдете же вы пасхальным зайцем в супермаркет?
Героиня: Отказывается. Говорит, не может. А сам грустный такой, жалко ему меня.
Герой: Ну, полно, полно! Не будем горячиться… Давайте выпьем. Смотрите, какой чудный виски преподнес мне вчера Сэм. Такая жизнь, Том… Мне ведь тоже это дерьмо осточертело. Думаете, я…
Героиня: Я словно раньше и не замечала, а сейчас только об одном. Только об одном и могу думать.. Вода свинцовая. Высоко. А он — не могу!
Герой: Я знаю, у вас больная мать. Да-да-да… Жизнь — дерьмо, Том, как и ваша роль, если уж откровенно.
Героиня: Прошу его. Умоляю даже.
Герой: Ха! Волшебников не я назначаю. Можно еще, конечно, жабу и болотную кувшинку… Сморчка я обещал Майклу. Простите.
Героиня: И вдруг будто поддался. Мне пора — сказал, но добавил следом, что еще придет. Я по глазам поняла, что выведет. В следующий раз выведет. Как придет.
Герой: Вы уже уходите, Том? А как же виски?
Героиня: Я жду его теперь.
Герой: Останьтесь!
Героиня: Жду.
Герой: Ненадолго. Мы просто поболтаем с вами о жизни. Вы еще успеете, Том! Мне так нужна компания!
Героиня: Жду его.
Герой: Вот и славно. Совсем ненадолго.
Героиня: Жду.
Герой: Садитесь же, дорогой Том, дружище! Мы с вами пластинку поставим! Смотрите, сколько их у меня! Хотите Eartha Kitt?
Героиня: Жду…
Автор:
По миру чумы и принцев,
зарождающихся
эпох
и колонок энциклопедий
ищу надбумажным мизинцем
лирический след трагедий,
страницу одну за страницей,
и на каждой —
закладкой вздох.

Герой:
Как тобой напиться,
ясеневый — порез на руке —
изгиб? Ноябрьский сбег к реке
и солнечный шрам в кулаке —
больше не за что
ухватиться.
С кресла сдернутый — мой обряд:
картины смотреть из-за дверцы,
силуэты на шторах. Гнать
безлиственный взгляд от сердца.

Героиня:
Всех несказанных строк — одна,
как яблока хруст, как молот
на мой рот без углов,
свежесрезанных снов
и сырого железа холод.

Автор:
И совсем уже близко, так,
будто вижу, а как — не знаю,
чуть узнал, разглядел
по краю
этот кем-то мне поданный знак.

Свет — гаснет мгновенно, как внезапно выключается электричество и игла сходит с пластинки.

Август 2004 — Апрель 2005