Идет дождь. Порывы ветра швыряют на веранду свинцовые струи, кафельная плитка пола покрыта слоем воды и синтетические кадки с пальмами, такими же мокрыми, как те, что завистливо заглядывают с улицы под крышу, заполнены водой до края.
Холодно… Наверное, плюс тринадцать. Или одиннадцать? Боже мой, как это хорошо, если холодно! На смену нескончаемому лету пришли зимние дожди, природа проснулась после ослепительного лета, везде , где остался хоть метр свободного от асфальта и бетона пространства, прет из земли изумрудная трава, мятые шорты и растоптанные сандалии заменены вытащенными из шкафов и баулов ботинками, свитерми , куртками и прочей одеждой, по которой истосковалась европеизированная душа моя.
Идет дождь… Самые стойкие полуночники, напуганные непогодой, разбрелись по своим углам — кто спать, кто телевизор смотреть. Как говорит моя приятельница, восьмидесятилетняя умница и язва доктор Фира:
— На сидала пошли.
Большая часть обитателей нашего Дома отправляется спать с курами.
Правда, и встают с петухами. «С петухами» — не для красного словца. Неподалеку остатки давно слившейся с городом деревни — там рассвет провозглашают петухи. На фоне их переклички дикий рев автомобильных гудков и сигналы спецмашин кажутся сплошным сюром.
Идет дождь…Многоэтажный человеческий муравейник постепенно стихает, и вместе с его обитателями уходят проблемы несварения желудка и сволочей — детей, интриги, сцены ревности, достойные шекспировского пера, жалобы на тех, кто «…забирает бесплатную прессу, которая же для всех…». И хотя эта «бесплатная пресса» — не более чем рекламные бесцветные издания с куцыми новостями, она постоянная причина споров и конфликтов. Вырванные вихрем эмиграции, состарившиеся в непривычном мире, эти люди живут прошлым « …Вы не поверите, без меня Министр ни одного вопроса не решал…», «…Леночка, расскажи дяде стишок. Правда же она для своего возраста удивительно развита?», «Нет, вы только посмотрите, как он мне сделал челюсть. Это же костолом, а не врач»
И я с преувеличенным восхищением цокаю языком вслед за рассказом министерского «советника», хотя знаю, что был он заготовителем в каком-то быткомбинате, с уважением смотрю на «гениальную» Леночку,таки не сумевшую преодолеть второго куплета популярного детского стишка, и скрывая отвращение, беру в руки старушечью вставную челюсть: «Костолом, ей Богу, костолом. Нет, этого нельзя ему простить!»
Идет дождь…Можно закрыть дверь-кому захочется пойти в гости в такую непогоду? Вечерний променад, кафе и концерты отложены до лучших времен.
Уже и «миниатюрный эфиоп», головная боль моя , ушел к себе.
Раскаленный колорифер гонит приятное тепло по ногам, мягкий бари-
тон по радиоприемнику на незнакомом языке жалуется на несчастную любовь, музыка и полумрак холла располагают к размышлениям… и сладкая дрема окутывает все части тела, веки наливают-
ся свинцом… и все проблемы мира куда-то проваливаются.
Из сонного блаженства меня выводит резкая боль в плече. Я открываю глаза — в боксерской стойке прыгает рядом «Маленький Эфиоп» Я думаю удар предназначался мне в челюсть, он не достал и готовится нанести более точный удар.
Нет, честное слово, придется нарушить правило не делать больно тем, кто слабее. Во мне сто девять килограмм при росте метр девяносто, против сорока килограммов этого мазохиста с воробьиными мышцами! Он что-то выкрикивает тоненьким птичьим голосом (боевой клич?), жиденькая, волосков двадцать не более ,бородка подпрыгивает в такт движениям -наверное, сам себе кажется этаким разъяренным тигром. Впрочем, в Африке тигров, кажется, нет.
Завтра, проходя мимо меня, «Маленький Эфиоп» скажет вежливо: «Как диля?» и исчезнет в направление автобусной остановки до следующего раза, когда мое дежурство выпадет на субботу, и он снова нагрузится своим любимым пивом.
Я поднимаю буяна на руки, как младенца, крепко прижимаю к себе, он шелохнуться не может, и несу в блок, где он живет со своими земляками.
Плечо ноет, боль вызывает раздражение, от сонного блаженства ничего не осталось.
Поэтому не очень дружелюбно спрашиваю подошедшего его соседа:
— Что нужно?
Мне прекрасно известно, что ему нужно. Мы иногда болтаем — возле меня он поджидет своих подружек. Модная одежда, европейские черты шоколадного лица, дорогой одеколон и хорошие сигареты –этим он отличается не только от своих земляков. И девушки к нему приходят особенные. Стройные, удивительно пластичные- наши так хо
дить не умеют- они проплывают мимо, громко смеются и бросают в мою сторону лукавые призывные взгляды. Когда гостьи уходят не знаю- моя смена заканчивается под утро.
Вообще –то мне нет никакого дела до его гостей. Жильцы собирают деньги на оплату безопасности, а не за моральную стойкость.
А с точки зрения безопасности ночные красавицы угрозы не представ- ляют- по крайней мере, для большей части обитателей нашего Дома.
— Позвонить я э…э…э можешь?,- искательно сверкнул парень своей белозубой улыбкой.
— У тебя же мобильник есть. – У меня все еще болит плечо- получается резковатый ответ
— Мобильник есть, не есть батарейка.
Абрахам, мой ночной посетитель, первое время пытался со мной говорить на английском — он не мог представить себе, что кто-то не знает этого языка. Теперь мы общаемся на сносном русском -на его фирме появились русскоязычные.
— Не имею права. Телефон служебный.
— Йес, йес! Служебный. Мне надо, пожальста. Только служебный. Я звонить только в службу.
Он так просит, что я понимаю: есть необходимость.
После нескольких неудачных попыток Абрахам куда-то дозвонился и лицо его осветилось радостной рекламной улыбкой.
— Окей!,- воскликнул он и совсем по – нашему хлопнул меня по плечу. Конечно по тому, которое болело.
Я раскрыл приготовленный для дежурства детектив и прямо с его страниц снова погрузился в дрему. Проснулся от страшного грохота. Громыхнуло так, что уши заложило, ослепительная молния вонзилась в землю где — то рядом, может даже за верандой, осветив две фигуры у стекляной двери, мужскую и женскую.
« Сколько раз давал себе зарок не читать перед сном детективы!»,- каюсь мысленно.
— Нас ждут, — сказал мужчина, когда я , еще не совсем оправившийся от сна, открыл дверь.
Его спутница молча направилась вглубь коридора, навстречу уже спешил Абрахам.
Я только успел заметить тоненькую фигурку в длином до каблуков кожаном плаще,полы которого распахиваясь в такт шагам, открывали короткую юбку, тоже кожанную, и стройные ноги… Еще я успеваю заметить мокрую прядь светлых волос, выбившуюся из-под капюшона и равнодушные потухшие глаза.
— Можно я посижу здесь? — вежливо спрашивает ее спутник.
— А вы что, не вместе?- мой вопрос звучит наивно.
-Вместе- то вместе,- засмеялся он. –Только в течение часа я там буду лишним.
— Это что, работа у вас такая?
— И у нее тоже, — сказал мужчина без улыбки.
— И ей… нравится?
— Работа, она и есть работа. А нравится, не нравится – это из другой сказки.
Сказал спокойно, как-то буднично. Но мне стало неуютно, будто капли холодного дождя упали за шиворот. Впрочем, здесь не казарма, мало ли кто к кому в гости ходит…
… Шел дождь…Унылый , бесконечный холодный ноябрьский дождь. В хорошо натопленном вагоне фирменного поезда «Киев- Львов запах распаренной мокрой одежды перемешался с ароматом туалетного мыла, варенной курицы, копченной колбасы, крепкого чая, и туалета- неповторимый букет ароматов, который характерен только для ночных поездов не очень дальнего следования.
Состав в пути уже более двух часов и очередь у туалетов понемногу сокращается.
Я уже познакомился со свими спутниками- два юных лейтенанта будто случайно бросают взгляды в зеркало на дверях купе, где отражаются новенькие офицерские погоны на еще не измятых кителях. Они заняты собой и общий разговор у нас пока не клеится. Но это и к лучшему- мне совершенно ни к чему бессодержательный треп случайных попутчиков — хочется побыть наедине со своими мыслями и ощущениями. Да и усталость дает о се-бе знать: последние несколько дней в Киеве, наполненые хлопотоми и беготней, были очень волнительными, перемены в моей судьбе мне более интересны чем настроение этих мальчишек в форме.
К тому же, как опытный пассажир, я знаю, что неловкость скоро исчезнет и мы расстанемся добрыми друзьями, в записных книжках появятся новые номера телефонов, правда, ни я, ни они ими никогда не воспользуемся
Но вот в купе вошла четвертая наша спутница- ее привела улыбчивая, с ямочками на щеках, проводница.
— Ось. Шоб нескучно было,- улыбнулась она.- В несвой вагон села.
В руках у девушки небольшая дорожная сумка и гитара в сером чехле.
Лейтенанты оживились, подчеркнуто вежливо привстали (неужели этому в училищах теперь учат?), помогли уложить на полку вещи и вышли. Вышел и я.
Вскоре атмосфера в купе совершенно изменилась. Молодые люди быстро нашли общий язык, лейтеннаты подначивали друг друга, девушка заливисто хохотала над их незамысловатыми шуточками, я завидовал их веселью недолго- несколько моих свежих анекдотов легли на хорошую почву . Не зря же на всех «междусобойчика», свадьбах и семейных торжествах моя кандидатура томады никем никогда не оспаривалась. А бутылка молдавского коньяка-(часть «джентльменского набора»- он всегда сопровождает меня в дороге) окончательно разрядила обстановку. В каких уголках памяти хранилось это множество смешных историй, анекдотов, приколов? А то, что все мои байки рассказывались от первого лица, придавали им привкус новизны и достоверности.
Хохот привлек внимание соседей, в купе втискивались все новые и новые слушатели, пройти по корридору было уже невозможно.
Когда позади осталась сорокаминутная стоянка в Жмеринке, и снова монотонно застучали на стыках колеса, наша попутчица достала гитару, осторожно сняла чехол и провела ладонью по грифу — будто ребенка приласкала.
« Ой, чий то кiнь стоiть,
та бiла гривонька…»
и гитара, благодарная за ласку, подхватила:
« Сподобалась менi,
Сподобалась менi
Тая дiвчинонька…»
Хорошо поставленный голос проникает в самые потаенные уголки души, перехватывает комком дыхание, глаза предательски защипало- все уже во вчера, и не повторится в моей жизни эта ночь, песен этих — русских, украинских , молдавских, цыганских тоже никогда уже не будет, а если и будут, то не такие совсем, может, лучше, может хуже, но не такие….
В старой дорожной сумке моей лежит загранпаспорт с открытой визой- судьба делает очередной вираж, и как из него выйду, я еще не знаю.
В переполенное купе втиснулась проводница, якобы для того, чтобы забрать пустые чайные стаканы, да так и осталась в уголочке. А вскоре и ее голос влился в мелодию укра-инской песни.
— Как звать тебя, дочка? – спросила она, когда стихли последние аккорды гитары.
— Наташа. Наталей мама называет.
— Гарнэ имя Наталля. Вот и мою маленькую так зовут.
— Вырастет, как я песни будет петь.
— Дай –то Бог. Песня- она от души. А душа Богом дана.
Идет дождь. Прожектор электровоза с трудом пробивает стену воды, освещенные окна в вагонах встречных составов похожи на аквариумы, силуэты пассажиров кажутся фантастическими морскими животными.
Мы стоим в продуваемом намыслимыми сквозняками тамбуре. Курим, говорим какие-то малозначительные слова. На душе пусто и грустно.
— С конкурса возвращаюсь, — неожиданно сказала Наташа.- прграмму подготовила, были надежды. Позарез нужно лауреатство- без имени или связей в самую завалящую филармонию не берут.
— Есть талант, будет и имя.
— Это только в газетах. А в жизни не так. Из училища выпустили без направлений- спасайся каждый как может… Для раскрутки бабки нужны. И не малые! Вот и раскручиваюсь в подземных переходах с такими же , как я, неудачниками. Да на свадьбах еще- если повезет. Господи, как петь хочется!- вдруг тоскливо вскрикнула она.
— О таком хорошем и так грустно?
— А куда данешься? За все нужно платить. Деньгами…или телом.
— А как же конкурс?
— Провалилась, конечно. Гонору много было. Думала, пою хорошо- этого и достаточно.
— С таким талантом и такой внешностью просто не можешь не пробиться!
Мой неприкрытый комплимент явно польстил ей.
— Хороший ты человек. Жаль только, не ты судьбы наши решаешь.
Мне тоже было жаль . Давно уже ничьей судьбы я не решал. Да и своей тоже.
Наташа прикурила от догорающей сигареты новую и сильно затяну-
лась У меня от табачного дыма разболелась голова, от курения, (а может, от выпитого?) тошнило. И холод до костей пробирал.Без конца открывались двери: из вагона в вагон пробира- лись подвыпившие мужики, горластые бабы в грязного цвета куртках с огромными сумка- ми, хмурые агрессивные парни, готовые по любому поводу пустить в ход ножи, приставали с разговорами курильщики.
— А может, за бугор? Подзаработать денег, сделать программу, самой себя раскрутить? Сейчас многие за бугор сваливают. Как думаешь?
Я не думал никак. Опыта зарубежного у меня не было, даже Болгария, в советское время не считавшаяся заграницей, была для меня недосягаема. Не выпускали. О чем честно Наташе и сказал.
— Хоть тушкой, хоть как, но ехать надо,- беззаботно засмеялась девушка.
Мне было трудно представить эту тоненькую , ухоженную девочку с гитарой в зплеванном, продутом сквозняками подземном переходе рядом с бомжами, попрошайками, алкашами, раскрытый чехол гитары , куда равнодушные прохожие бросают скупые монеты…
Так ведь и я сваливаю туда же. Меня –то что ждет? Ну, меня Бог силой не обидел- не пропаду. А она?
Проснулся я от резкой чесночной вони. Ни Наташи, ни юных лейтенантов в купе не было. За столиком сидела грузная немолодая женщина и потрошила вареную курицу. В стакане плескалась мутная белесая жидкость. К горлу снова подкатила тошнота.
Сквозь промокшие окна в купе заглядывал серый рассвет . Мимо проплывали пригородные платформы. Неулыбчивая проводница, не та, вчерашняя, а другая раздраженная тетка открывала двери купе, у туалетов стояли очереди невыспавшихся пассажиров с полотенцами и
зубными щетками.
— Ну, наконец-то!
Я от неожиданности вздрогнул. Мой ночной посетитель отложил в сторону газету с кроссвордом и потянулся. В полумраке длинного коридора показалась женская фигура.
Дождь не прекращается. В свете нарождающегося дня вода, падающая с небес, кажется сплошным потоком. Вот и лифт загудел.
Первые его пассажиры, прикрывшись зонтами, ныряют в водяной беспредел. Туда, где за струями дождя скрылись ночные гости.
Я уже не сомневаюсь : очаровательная певунья из ночного поезда и девушка с потухшим взглядом, которая прибыла по вызову….
Меня она не узнала. Или не захотела узнать:
