Пересекая вечерами мерцающую, городскую зимнюю круговерть, она видела одни и те же улицы и очертания деревьев – заснеженные трамвайные пути и остановки, киоски и ларьки, теснящиеся у выходов из метро. Подсвеченные праздничными свечами овощные развалы и мигающий свет светофоров на перекрестках… По большей же части, за отсутствием значимых в этом суетном изобилии перемен — и не видела их вовсе. Единица нескончаемого пассажиропотока, она спешила сквозь город подобно животному, ведомому чувством дома. Спешила, чтобы хотя бы на пять минут раньше оказаться перед дверями подъезда, за которыми никаких перемен ожидать ее тем более не могло, и за которыми навсегда заканчивался ее хлопотный, беспросветный рабочий день.
На несколько часов предоставленная самой себе, по дороге домой она совершала словно бы переход из одной стихии в другую: сначала будто по мелководью, затем, шаг за шагом, все глубже и глубже, по самые плечи, по шейку – пока наконец двери в подъезде не смыкались у нее за спиной всего лишь немного громче, чем вода, смыкающаяся над исчезнувшей средь колеблющихся отражений макушкой. Вступала в собственный отрешенный мир, населенный давно отзвучавшими словами, лицами давно потерявшихся друзей и съехавших соседей, поднималась к двери в собственное жилье, запирала ее за собой и уже там, за дверью, расправляла плечи, увеличиваясь в размерах в тот самый миг, когда зажигался свет и отражение в зеркале узкой прихожей. Отражение, глядящее из выстывшей за день тишины, которую предстояло согреть…
Ключ на полку, сумку на тумбочку, пальто на крючок, ботинки под стойку. Обязательно с мылом вымыть лицо и руки, в последний и окончательный раз послать всяческое начальство, натянуть трикотажное и шерстяное, разогреть полуфабрикаты и под новости, шкварчащие в радио, под музыку, мурлычущую из магнитофона, при свете не менее трех включенных светильников забраться на диван — с подносом, на котором в чашке чай и наконец-то что-то горячее в тарелке… И щелкнуть пультом, чтобы за время, поневоле затрачиваемое на дозаправку, увидеть, к примеру, чью-то охоту на разъяренного, недоумевающего крокодила… Или охоту крокодила на (прекрасно все понимающего) броненосца — броненосца на жука, жука на червяка… Или же одного двуногого лжеца на другого, что, при качественной режиссуре, бывало не менее познавательно…
Так проходило часа два или три, в течение которых она еще помнила, что собиралась позвонить, застирать, просушить, записать и подклеить, в течение которых все это постепенно переставало казаться необходимым. Намученное за день, тело расслаблялось в тепле, предавалось закономерным процессам. Приглушенная музыка лилась, мигал экран, чернело за окнами и, когда она просыпалась — у соседей за стеной уже спали. Погружение было окончено. Она находилась на самом дне своего невидимого, сумеречного мира, полного образов и побуждений, ею одной хранимых и ей одной ведомых. Единственная хозяйка и зачумленная раба, оглушенная невыразимым, Космосу равнозначным одиночеством.
…Лампы горели по всей квартире, шелестели, журчали голоса. Гудела в кранах вода: в ванной что-то все-таки замачивалось… Увлекшись стремительно развивающейся мыслью с бесчисленными разветвлениями возможных событий, она неожиданно что-то проговаривала вслух и осекалась, ловя себя на мысли, не шизофрения ли это. Какое-то время следила за действиями своих рук и видела много возможностей быть шизофреником счастливым и шизофреником несчастным и с озабоченным сомнением отыскивала в зеркале приметы приближающегося кризиса. Ловкие, руки ее в то же время двигались сами, высекали мыльные искры. Она признавалась себе что давно уже думает и совершает вещи совершенно противоположные, и почти уже не помнит времен, когда было иначе…
..Вопрос, почему она делает одно, а думает другое, она исследовала и над ванной, и потом, сидя с чашкой обжигающего чая на кухне… Прихлебывая, предполагая, горько жалея себя, страшась быть такой, какой всегда и была, и есть, снова провидя будущее в неисчислимых его вариантах исполнения, не исполнения или частичного исполнения ее желаний – возможно, истинными и не являющихся… Или являющихся истинными желаниями ее «завтрашней», не боящейся сбывающихся желаний?… Но разве в какое-то «завтра» она станет другой? Или это значит, что она и сегодня ничего не боится, или же желанию не следует исполняться, и оно не исполнится. Так из ежесекундного выбора образуется направленный поток и вершится судьба, так было написано и в книге, которую она недавно читала…
…Книга снова была из тех, что написаны словно бы «про нее», про то, о какие камни бьется и плещет ее неудержимо и бессмысленно несущаяся жизнь. Книга из тех, после точки в которых остается молчание… В чем-то главном подобных этой, книг было написано столько, что доходило до чудовищного, издевательского навыворота: с ней происходило, или же приходило в голову неожиданное Нечто и она даже делала в памяти закладку для этого Нечто, собираясь со временем обязательно кому-нибудь пересказать – а через какой-то срок в руки ей попадала мало того что чужая, талантливо написанная книга, так еще и издание ее, датированное где-нибудь серединой века, уже не было прижизненным… И тогда, вместо того чтоб обдумать свое, она читала, упиваясь чужим счастьем, написанное «о ней» — пусть даже не в точности, пусть хотя бы отчасти – но взахлеб, потрясенная единением… Господи!… Бездна твоя полна!…
…Блещущая, все омывающая как мировой океан, густо заселенная бездна глядела из-за хрустких и черных январских стекол, пробивалась позывными сквозь потрескивание окончившего вещание радиоприемника. Она поднималась ей навстречу точно ребенок, подхваченный материнскими руками — огромный ребенок в бюстгальтере второго размера и тапочках тридцать девятого — обретала родину и растворялась в перехлестывающихся потоках философий, языков, времен и культур… И тут же следом откуда-то поднималась неизбывная отрава де жа вю: и ЭТО с ней уже было, было когда-то – и бездна, и благоговейный восторг отчаяния, и одиночество катарсиса…
Ближе к утру закрывалась, размятая и насытившаяся, тетрадь – хлоп и щелк – в который раз загоралась лампочка на электрическом чайнике. Темно и глухо спал за окном старый район и невидимые морозные чудища во дворах запускали щупальца в оледенелые подворотни. А у нее был чайник с красным глазком, был зеленоглазый холодильник, был золотистый торшер и несколько минут до новых суток по личному времени.
За стеной, у соседей, шлепнули пятками по полу. Оживший радиоприемник выщелкивал секунды. Вселенная в состоянии зародыша спала внутри нее и, возможно, видела во сне ее неподвижные на подушке, горячие руки.
2004-2005.
Ребята! Я впервые публикуюсь и очень рассчитываю на рецензии. Не сочтите за труд, поставьте хоть плюс, хоть минус, если писать влом!
Вот он я! Вызывали?
Вот, что я думаю, писать Вы, безусловно умеете, но (начинаю!)…
Над этим рассказом нужно еще работать работать. И вот почему. Вы выбрали сложнейшую тему. Она у Вас абсолютно сложилась в голове, но чуть менее четко на бымаге. Это не страшно, часто бывает с нами. Что Вы делаете? Вместо того, чтобы укрепить скелет, навешиваете массу мяса — определений, прилагательных, уточнений всяких, и в гораздо большем количестве, чем того требует скелет. Что происходит: не очень твердый скелет прогибается под тяжестью, теряется суть, обедняется рассказ. Это легко исправить. Как? Не моего ума дело, потому что Автор этого рассказа -ВЫ, а от читателя ничего не зависит. Попробуйте отложить его на недельку. А потом перечитать, усиливая скелет в первую очередь.
по Вашей просьбе ставлю оценку — ПЛЮС.
С уважением,
ДиФотка, крытык по вызову.
Это замечательная и очень талантливая ода человеческому одиночеству. Во всяком случае, я понял так. Но если я понял правильно, то ничего добавить в это произведение нельзя. Хотелось бы почитать ещё что-нибудь, вышедшее из-под «пера» гениальной Ёлки. С Уважением, Керя из Ухолова.
Насчет прочности скелета сходу сказать не берусь, но перегруженность эпитетами наблюдается. Понятно, соблазн велик. Насчет отлежаться — руками и ногами поддерживаю, неоднократно проверенный безотказный способ. Когда перечитываешь сразу, взгляд еще «замылен», а через неделю уже можно заметить все шероховатости. Еще вариант — дать прочитать кому-нибудь, чьему вкусу Вы вполне доверяете. Но не следовать слепо его рекомендациям, а просто внимательно прислушаться.
Ставлю еще один плюс впридачу к крейсеровскому.
Писать было действительно влом, но проникся. Видите, как.
Принципиально не пишу насчет техники, (действительно автор «Не Я, а — Вы») И опять же по твердому убеждению, что техника — дело наживное, переменитесь вы, переменится и письмо, и число запеточек… Ну, опять-таки, если появится большая потребность, есть множество профессиональной литературы о технике письма
НО
только это все не должно идти впереди вас.
Редко профессионал — филолог способен творить сам (ну уж такова жизнь) Так что берегите свою некоторую неуклюжесть и невинность!
Хотелось бы поделится своими впечатлениями о прочитанном.
Мне видится в этом рассказе некое тихое счастье, пусть выдуманное, пусть то, которое ведет в тупик, но пока — оно есть. Вот такое неповторимое, с братаниями с крокодилами, с дыханием в такт с давно ушедшими людьми…
Отчаянное одиночество, стирающее грани времени, пространства.
Одиночество, выводящее на единую хрупкую черту мир наших грез и слез, распахнутость — в никуда ( в смерть? в некую всеобщую жизнь? )
ожидание,
делающее тебя выше времени.
Разве это не прекрасно?!
Существуют люди у которых огромная потребность в паузах, в уединении
… с реальной……….нереальностью….
И семейная жизнь в этом, ой как мешает. Очень часто не хватает в жизни, богатой впечатлениями, одиночества,
обдирающего душу, когда действительно так хочется
подняться навстречу бездне
вечно маленькой девочкой.
….Но весь перадокс то в том,
что мы слишком поздно осознаем то, что делает нас
счастливыми.
На вашем месте я бы попробовала написать продолжение, так же искренне погружаясь в детали
только полностью противоположных (наполненных жизнью обстоятельств).
Ибо действительно:
«Господи!… Бездна твоя полна!…»