Было совсем сыро

…Было совсем сыро. Казалось, каждое дерево, каждая грязнущая полоса мха по оврагам отдавали сыростью, заполняющей всё вокруг, никак не дающей отогреться. С каждым вздохом я вбирал её в себя, но она не застывала в лёгких, а отдавалась холодцом в промокшие сапоги и облепляла тело мокрой испариной. Дышать было легко, потому что я твердо знал: холодная земля, на которой я лежал уже не отогреет меня продрогшего, оставалась лишь ей последняя теплота тела. Я вспомнил, что последние часы до этого я бежал. По топям, подчас увязая, избрав направление и веря, что именно там – свои. Усталости не было, наверно, я даже не понял почему я вдруг стал лежать. И мне не хотелось, чтобы кто-либо сейчас узнал об этом. Район был не безопасен, на меня в любой момент могли выйти. Злые, они были повсюду. Полежать бы ещё так немного совсем, больше мне не надо. Я улыбнулся и раскрыл глаза, глядя куда-то вверх, сквозь ветви, думая, что вот-вот мне откроется что-то светлое, озарит всё вокруг и заберет меня из этой сырой постели. И не придется бежать, а лишь взгляну на это всё широким взором ненадолго, чтобы не взгрустнулось и остыну. Но сознание напомнило о себе: не совсем вдалеке приближались они, шли бодро, обстоятельно молча. Рыщут, куда бежать? Я сжал челюсти, уперся локтями в остывшую землю, но сил не хватило подняться, лишь почувствовал боль…страшный холод, плясавший насквозь по всему телу, не уносивший в могилу. Шли с разных сторон, всё ближе…я не был трусом на той войне, но тогда каждый наш наотмашь бил страхом до дрожи. Я закрыл глаза и решил, что делать. Никогда раньше я не жил фантазиями, милыми вымыслами, но тут я отступился от прошлого. В самый зловещий миг своей жизни я так запросто наврал себе с три короба. Было тепло сидеть в свете печи среди товарищей. Их образы давались тяжело. Толик был совсем бледен, лежал лицом в трясину, настигнутый пулей, но не дал мне об этом узнать ни криком, ни стоном, оставив одного, но усилием воли я заставил его усесться к общему кругу, оживить впалые щеки в улыбке, в свете огня сделаться живым и наивным. Андрейка с Сашкой в первые минуту тоже не шли: у одного кровь хлестала горлом, у другого глаза впали и смотрели как никогда пристально, дико, не моргая. Но вот все засмеялись. Подтрунивая, наполнили мою кружку, дали глотнуть. Так внутри обожгло, что сконфузило немного. Опять смех, по-дружески обняли, потрепали по голове. Они запели, а я лег в свою кровать на спину. И не хотелось ничего вокруг ни слышать, ни ощущать, кроме их присутствия и общей радости. Что ж не поешь? Запел, навсхлип, нашу родную, отеческую…но всё мешало что-то в горле, душило звуки из груди, но я сжимал кулаки, тянул дальше, как мог громко. Из глаз хлестало… И не было тогда на свете другой правды, чем та, в которой не одному лежать. Одна та правда и была, всё собой заслонила. И дороже всего мне на свете…