На орбите Есенина. Айседора

… Столько бед. Рвется сердце на части,
Балерине не мил белый свет…
Но уже написал Луначарский:
«Приезжайте. Мы ждем вас в Москве.

Мы откроем особую школу
И доверим вам сотни детей…»
«Я приеду, приеду к вам скоро…»
«Здесь свобода для ваших идей…»

…В этом городе храмы, как сказки,
Золотые над ним купола…
И любил ее сам Станиславский…
Да, она здесь когда-то была…

Вроде те же брусчатка и стены,
Да в партере народ победней…
Неизменно богинею сцены
Почитают в стране дикарей…

Залы, лестницы, своды, покои…
— Очень нравится… Радостный дом!
— Обещали – и вот вам для школы
Особняк, но сначала – прием…

— Что – сейчас?
— Ждут нас в зале банкета…
Потанцуете?
— Может быть… Да…
Кто вот это? Скажите, кто это?
— А… Поэзии новой звезда…

Входит дива летящей походкой,
Шубку – в сторону… В складках хитон…
— Эй, штрафную! Вино или водку?
А напротив – восторженный – он…

Он читает стихи вдохновенно –
И неважно, о чем те стихи,
Если вдруг озарило мгновенно,
Если оба – во власти стихий…

Так, забыв о себе, Эвридика
Погружалась в орфейский вокал…
Прочитал. Сбросил обувь – и дико,
Что-то яростное танцевал…

И как будто внезапно в том зале
Все исчезли, остались вдвоем…
И незримые нити связали
Их надежным сердечным узлом.

Он спустился – и встал на колени…
— Изадора! – и чувств перехлест
Безоглядно и без сожалений
Будто в омут бросает со звезд –

И навстречу друг другу…
— Сережа!…
— Изадора!..
И будто вовек
Никого не встречали дороже,
Будто смерч их друг к другу повлек –

И в обнимку ушли, не прощаясь…
— Ангель, ангель! – шептала одно…
Но не ведает счастье про счастье
Коль от пьянки в рассудке темно…

Он любил ее – и ненавидел,
Обижал – и прощенья просил…
Бил… Трезвел – и забыв, что обидел,
На руках по квартире носил…

А она для него танцевала
С алым знаменем-шарфом в руках,
На большую любовь уповала.
Хоть порою охватывал страх.

Слов десяток узнала по-русски –
И сквозь слезы шептала:
— Люблю!…
И брала его вновь на поруки,
Удержала не раз на краю…

А Сергей куролесил в квартире,
Будто мстил ей за то, что была
Много старше: ей сорок четыре,
А ему — двадцать шесть… Все ждала…

Все по-бабьи сносила, терпела,
Как могла, отвлекала от зла…
Отстоялась бы, перекипела
Муть души в нем… И вот – увезла

Из похмельной России – в Европу…
Эмигрантский похмельный Париж
Предвещал ей любви катастрофу…
— Не отдам тебя водке… Шалишь!

Неизвестно: Из Гавра ль, из Дувра,
Был ли трезв в этот час или пьян…
— Дунька, водки! Что скалишься, дура?
Это ж где я теперь?… Океан…

В США не скрывают опаски:
— Эти двое – от большевиков!
Был особый приказ – без огласки,
Чтоб под своды зеркальных дворцов

Не пускать ее впредь… На запреты
В пролетарских кварталах плюют…
— Обойдемся без высшего света,
Нас рабочие не подведут…

Вновь ее «на ура» принимают,
Улыбается радостно жизнь…
И красавица не понимает:
— Что с тобою, Сергей?
— Отвяжись!

А причина вполне объяснима:
В газетенке писал журналист:
«Как всегда упоительна прима,
Молодой ее муж – скандалист…»

До беспамятных драк и погромов
Снова запил по-русски Сергей…
Он главнее, он лучше… Не промах –
Бес похмельный… Не даст из сетей

Вырвать душу больную Сергея…
Оплатила дебош. А потом…
Осознала: достиг апогея –
И сказала ему: Гоу хом!

Он вернулся с бельгийской границы,
Он в разлуке почти умирал…
Но любовь – на исходе страницы —
Сам же чувство гасил наповал.

А она безнадежно грустила…
Но в любовь еще верит она…
Понимает: поэту – Россия
Даже больше нужна, чем жена.

Возвращаются… Брак на излете…
Уезжает с гастролями в Крым…
Ждет его…
— Вам депеша. Возьмете?…
«Я другую люблю и любим…»

Дни великой любви пролетели,
Извержения страсти прошли…
А два года спустя в «Англетере»
Вынимали его из петли…

А еще через два в теплой Ницце
Отказалась накинуть пальто…
Длинный шарф, затянувшийся в спицы…
Кто ее пожалеет? Никто…