Ощущение дождя
Заблестело в небе каплями. Или снегом. Как-то странно выкладывался рой смешных мыслей. Музыка не давала спокойно жить и дарила минуты просветления. Когда первые звуки Morricone с его темой к шедевру киноискусства. Флейта. Нет, армянский рожок. В музыке – целая жизнь, жизнь целых поколений убийственно просто летит мимо времени, мимо песочных часов, выброшенных на помойку. Забавляясь, смеясь и смеша окружающее. Дико холодно бывает в эти минуты. Я включил отопление в машине и плавно сдвинул ее с места.
— Ты был занят? Пропал, бросил меня на два часа. Подожди, скажи мне… ведь ты же сегодня светлее? – Она смотрит и не видит. Смотрит в себя, мимо себя. Даже мимо себя. Улыбнуться и не сметь показать этого, когда она поднимет взгляд.
— Да… хотя на улице дождь… сплошной… как из ведра-ведрышка, — затесались не озвученные междометия. Как в музыке Morricone.
— Значит, я чувствую тебя и без слов. И даже не слыша твоих слов. – Она поднимает глаза, темные, глубокие, наполненные тем самым, жутким.
— Это плохо? – Плохо рождать пол-улыбки, как всегда что-то недоношенное.
— Нет, конечно, это неплохо, — она дополняет мою улыбку до целой, и теперь ее не прекратишь, пока она тянется, пока существуют минуты взвешенного ожидания.
Творчество встречи. Так непонятно. Откуда соприкосновение, рожденное еще до того, как я смог видеть ее? Секунды доносятся ветерком, отсчитывают время до близости, до касания. Тянутся минутой к преждевременному катарсису. Пусть. Пусть минуты будут секундами, но спешить… невозможно.
— Ты читал моё «не хулиганское» эссе? Сегодня утром мне позвонил мой приятель с совершенно дурацким вопросом: «Что ты там вытворяешь?». О чем он, понять не могу…
Остановились на светофоре, непроизвольно застыли в тишине. Букинист явно перестарался и слишком долго искал ей книгу о Кёльнском соборе. Пыль была даже на кончиках ушей! Запорошила. Я коснулся пальцами ее ушка. Представил, как заблестели ее глаза, когда она взяла в руки запыленный фолиант и открыла проложенные пергаментом страницы…
— Мне кажется, то, что ты задумывала, то и получилось. Сравнить Собор с мужской сутью… — я улыбнулся.
— Хорошо, что получилось. Только тебе не кажется, что после отдельных моих выплесков на читателя нападает какое-то остекленение? Где танцы?
— Спроси лучше, где музыка?
— А напеть? Можно же напеть, если знаешь тему…
Поехали, обидевшись на сбежавшую тишину.
— Почему мы с тобой всегда разговариваем на эзоповом языке? Не знаешь?
— А зачем упрощать? Жизнь и так проста. Так лучше пусть проекция ее на наш внутренний мир будет неоднозначной. Интереснее, когда не можешь разгадать загадки, поставленные самим собой.
— Притворяться — это способ жить весело?
— Интересно…
Машина подъезжала к аэропорту. Найдя место для парковки, я въехал на нее и затормозил. Прислушался. Двигатель пел ровно, грел и убаюкивал. Ночь без сна давала о себе знать. Провожать всегда, как оборвать. Когда я сегодня утром забежал в офис, то понял, как я далеко был прошлой ночью!
— Чтобы петь, нужно что-то внутри иметь… Пока не поется, — сказал я, глуша двигатель.
— Подождем. Подождем? – Спросила она у себя. А потом повернула голову ко мне. Я молчал.
Людей перед зданием аэропорта было мало. Вечер играл первыми сумерками, как вор отмычками перед дверью в ночь.
— Ты влюблен? – Ее голос оказался как-то стразу севшим, треснутым.
— «В лесу раздавался топор дровосека…», — усмехнулся я, наблюдая за стартующим самолетом и затягиваясь его гулом. — А ты?
— Да, – быстро ответила она. — А ты?
— Да. – Только так. «Нет» сказать было невмоготу. — Вместе мы — влюбленные люди! В мужа?
— А ты в кого?
— Расскажи о нем.
— О ком из…?
— А ты влюблена в… нескольких?
— А ты как думал?
— О самом ярком…
Секунды смешивались в слой временного пирога, раскатывались будущим, посыпались приправами-мелочами окружающего и ставились в печку. Шутник – кулинар! Смешно.
— Видишь. О самом? Так нельзя.
— А как можно? Хорошо. Не ярком, а близком. Как правило, самый яркий – это далеко не самый близкий. Хочу кофе.
— Я не рассказываю. Но ты можешь рассказать. Смело. Пойдем – попьем.
Мы вышли из машины. Запах леса и весенней свежести перемешивался с ее духами. Легкий щелчок дверей, почти одновременный. Писк сигнализации. И несколько шагов вперед. Она взяла меня под руку, одновременно провела пальцами второй руки по моей ладони, прижала.
***
Мы пили Davidoff на втором этаже здания аэропорта. Когда я был с ней, никогда не хотелось спешить. И в движениях, и в мыслях, и в сексе и, вот сейчас, когда мы пили кофе. Две маленькие чашечки их тонкого фарфора и раскраской под Пикассо, в них 30 граммов кофе. И больше ничего было не нужно! Все остальное было вокруг. Внутри…
— Он знает. Ну, или догадывается. Может быть.
Всегда, когда мы говорили о своих «любимых», я иронизировал, защищаясь от более глубокого проникновения мыслей. Именно мыслей, не чувств. Чувств хватало, чтобы знать.
— Вряд ли он знает, если ты ему не сказала. Чувствовать можно, конечно. А встреча была?
— О, да разве ж ты любопытен? – Лукавая, перехватывает инициативу.
— Ты же знаешь, что нет. Это почти профессиональное. Ладно, не о том говорим, ты права. Но ты тоже любопытна. Ужас как…
— А-ха… — Она делает глоток, закрывая глаза. — Но я умею сдерживаться.
Еще один глоток. Что-то она заспешила. Придумывает!
— Стараюсь, во всяком случае. Потому что я любопытна, как обезьяна.
— Анализировать по мелочам-черточкам и делать некоторые выводы… значительные. Потом, да?
— Нет-нет-нет… — Вот и засмущалась.
И я знаю, что она вспоминает сейчас. И пытается это скрыть, и не может. Ее старания перехлестывают через край даже жизненной лодки откровений. Словно в ней пробоина, словно она вычерпывает вдруг накрывшую лодку волну, старательно, убедительно, ловко, но… ковшик дырявый и уже отслуживший свой срок.
Ночь…
Да, ночь.
И этот чертов Morricone с его темой.
***
Время осеннего вечера странно меняло свою скорость исчезновения. Его круги акцентировались всплесками памятной прозрачной мелодии, навязчивость которой не казалась приторной. Замедления и ускорения чередовались хаотично и интриговали будущим, синхронизировали память, доставляя на поверхность мельчайшие мелочи нашей встречи, от которых что-то подкатывало к горлу, не давая еще раз вдохнуть…
— Тебе важно быть в состоянии влюбленности постоянно? – смог спросить я.
— Нет. Это же не самоцель. Я просто люблю… Наверное, каждая женщина должна любить. Постоянно. Одна влюбленность переходит в следующую… в следующую. И так всегда.
— Порочный круг? Порочный не в смысле «порок», а в смысле – не разрубить. Наркотик — необходимость острее чувствовать, ярче существовать… и?
Отвечать было нечего. Мы молча, ни слова не говоря, встали и пошли в сторону зоны посадки. Узоры смысла, петельки новообразований, цветовая гамма ореолом, вокруг, навязанный смысл – все это бредило, остывая. Сдавило горло. Обнять! Срочно обнять и не выпускать ее, уже дрожащую, испуганную последней точкой прощания, там, где-то у «зеленого коридора» под заинтересованные… всегда заинтересованные мужские взгляды, теперь уже пограничников и таможенников. Провожу пальцами, кончиками пальцев по ее лицу, словно запоминая. Она ловит пальцы губами, целует, задерживая движение.
— На самом деле я очень постоянна. До неприличия… – Серьезные глаза застывают.
— Как это ни странно, я тоже, — говорю, замечая банальность, но уже вдогонку, по выстроенному ею мостку. Сейчас уже можно…
— Что же тут странного, это Дева. Если тебя любит Дева, то ты обречен…
Слова, слова… кругом слова. Словно в паутине. Мне казалось, что она знает, что мы расстаемся не на неделю…
***
В памяти всплывает давнее. Уже почти далекое. Почти начало.
— Ты занят? Подожди, скажи мне, ведь ты же сегодня… светлее?
— Да… хотя на улице дождь… сплошной… как из ведра-ведрышка.
— Значит, я чувствую тебя и без слов. И даже не слыша тебя…
— Это плохо?
— Нет, конечно, это неплохо.
— И не хорошо?»
Она молчала.
— Ты задумалась?
— Нет, я уже занята…
— А я уезжаю…
Все еще Стинг
Новый Год. Ты знаешь, раньше я его очень любил. Когда сместилось? Когда Новый год стал для меня праздником попроще, чем другие? Не помню. Трафаретная встреча Нового года уже идет много лет. А хочется… в лесу, в небе, в маленькой гостинице где-нибудь в Чехии или Австрии, или на Карпатах, меньше кушать, больше целоваться, дарить маленькие сюрпризы и подарки из карманов, падать в снег, слизывать припорошившие снежинки с глаз, губ и носа.
Вернуться в теплую комнату, где есть камин, свечи… тепло. Раздеться, снять дубленки, которые все в снегу, отряхнуться, веселясь и шутя. Сесть за заранее приготовленный столик, зажечь две свечи в серебристых высоких подсвечниках… раскрасневшиеся, довольные, близкие. Поцеловать, ловя вкус друг друга в шипящем шампанском. Прильнуть, грея щеки и руки, холодные и нежные, забирающиеся куда-то глубоко, поближе к коже, успокаиваясь.
А потом любить друг друга, долго, нежно, ненасытно, медленно.
…Накинув дубленки на голое тело, жаркими и легкими, обнявшись, выйти на крыльцо домика, на морозный чистый воздух. Ты закуришь свою длинную тонкую сигарету. А я уткнусь губами в твои волосы, буду дышать тобой и слушать тишину.
Луна будет большая. Горы вокруг будут отбрасывать гордые тени. А мы будем вместе. Наконец-то.
Хитрое море
А помнишь в Лягушачьей бухте? Началось с того, что я попросил тебя все снять, искупаться, прижаться ко мне и поцеловать. Ты воспротивилась «грубому нажиму», побурчала, поругалась, сказала, что «никогда!»… а потом? А потом, через некоторое время, когда полежали мы и позагорали, ты сделала все, о чем я просил! Но уже от себя, сама: и сняла лиф, а потом и трусики, искупалась, хотя до этого, говорила, что «в этой холодной воде купаться невозможно», и, прижалась, поцеловала, сама, — красивая, эротичная, вкусная, легкая, душистая… врединка. А я лежал, усмехался, наслаждаясь тобой, любящей и любимой.
Помнишь? Опять очередной катер с экскурсионной группой и голос, усиленный мегафоном:
— Кара-Даг… язык каменной лавы по восточному хребту, медленно остывая сползал в море… это крупнейшее образование лавы в Крыму…
От этого голоса уютность. И от тарахтения мотора маленького перегруженного катера – спокойствие. Его постоянные появления перед бухточкой сначала раздражали, потом стали приложением к Кара-Дагу, а вскоре без него уже не дремалось, как будто чего-то не хватало. И представлялось, что внимательные экскурсанты больше рассматривают не самый большой язык лавы в Крыму, а тебя, такую доступную солнцу, морю, ветру и мне, но недоступную им, застывшим с биноклями.
Я глажу тебе спинку, ложбинку позвоночника внизу, попку, ерошу волосы… прислушиваюсь к звукам Кара-Дага в отдалении, звукам моря, перебирающего гальку и внутреннему голосу сатирика, и думаю о благословенном этом мире… мире, в котором живет моя, именно моя жизнь, здесь и сейчас. И кажется, что ни другой жизни, ни другого мира не нужно. Более того, они не существуют, не должны существовать! По простой такой причине — не за чем. Все, что мне нужно, у меня уже есть – ты, твоя любовь, голубое небо над Кара-Дагом, море, солнце и заснувшее время.
Опять закрыл глаза. Улыбнулся. Разговаривает сзади величественно взвившийся вверх гордый своим вулканическим происхождением Кара-Даг – отражает собранные им вокруг звуки: музыку, гудки, шумы, возгласы природы. Опять мегафон экскурсовода – монотонно, ловко, по кругу, но с другими интонациями, немного раздражено и даже где-то зло, — достали?
Тепло, но не жарко. Твоя рука гладит мне спину, медленно и нежно перебирая пальцами кожу, как мячик. Придвинувшаяся… теплая и чуткая. Чувствую возле губ виноградинку, беру ее губами, как твою бусинку груди. Хочется сравнить, но не хочется открывать глаза и двигаться. Вкусно. Сладкий сок и косточки. Твои губы путешествуют по спине, руки обняли, более настойчиво, но легко и прохладно…
…Грохот камней, прибрежной гальки от проходящих мимо нас людей каждый раз обрывает состояние, близкое к счастью. Чудные! Разве можно ходить в этом раю?
— А вот перед вами самая протяженная бухта Кара-Дага… — опять экскурсионный катер с уже знакомым голосом.
И мы с тобой в этой самой протяженной бухте, только в самом ее начале, отделенном от остальных с запада огромным валуном, на котором я тебя фотографировал потом обнаженной на фоне черного Кара-Дага, помнишь? А с востока — почти гора, почти маленький Кара-Даг, только уменьшенный и выгравированный смыслом подарка нам – карманный наш вулканчик. Со стороны моря там можно снимать фильм о пиратах и разбойниках. А высоко вверху почти у подножья гор, там, где по тропинкам постоянно ходят люди, высматривающие укромное местечко в бухточках, там, прямо над нами, они постоянно останавливались. Интересно, что им нравилось больше, наше место возле моря или… смотреть?
Уже почти одни. Вечер.
— А может, искупаемся голыми?
Днем мы уже купались голыми! Только заходили в море — ты в почти снятых трусиках, я в почти надетых плавках… а в воде их снимали – волшебно, диковинно, странно, по-детски чисто и одновременно неожиданно возбуждающе! Соитие с природой. Блаженство от переполнения удовольствием до почти крика и ошеломляющих по тонкости и яркости ощущений. Обнимая тебя в прозрачной, почти голубой воде, целуя, доводя прикосновениями губ и пальцами до стона, я ждал твоей просьбы остановиться. Ты смогла подойти совсем близко. Почти.
— Я не выдержу… ты хочешь, чтобы я закричала?! – ее крик, даже стон, даже начало шепота окантовывали бы картинку исключительной по красоте природы восточного Крыма и делали бы ее завершенной, цельной.
А потом снова за свой валун. И опять — голые, в капельках, немного запыхавшиеся, но довольные… собой, Кара-Дагом, мурашками на коже, вкусом капель на губах домучивали друг друга шепотом непроизвольно ласковых и нежных слов на ушко. Ты читала вслух «Циников» Анатолия Мариенгофа, а я, наслаждаясь, поедал виноград и кормил им тебя.
А когда ты отложила книгу, начал раздавливать дольки винограда над губами, шеей и соединять образующейся сладкой линией губы и яремную ямку через обострившийся подбородок. Захотелось чертить сладость дальше… вниз: груди очерчены концентрическими кругами вокруг напрягающихся бусинок, а потом и по ним… одну виноградинку за другой… раздавливал, выливал сок, вел линию… вниз, по животу… по подрагивающему пупку… вниз. Повторение языком снизу вверх было слишком вкусным, чтобы я смог остановиться, хоть ты и просила, задыхаясь.
А еще, помнишь?
Ты вытянулась нагая в струнку на гальке прямо в сторону моря. Расслабленная красота твоего тела не отпускала взгляд: казалось специально немного отвернутая от меня головка, закрытые глаза, дразнящие приоткрытые губы, подрагивающий немного втянутый животик.
— Ножки раздвинь? – прошу я.
— Зачем?
— Чтобы морю было интересно…
— Волны! Шум! Услышало море, обрадовалось.
— Сейчас трусики надену! – пригрозила.
Затихло море. Сразу. Испугалось. Спряталось. Только глаз хитрый высунуло, ждет. И ты… медленно, ножки по очереди… вправо, влево… буквально по пять сантиметров!… раздвигаешь.
Море застонало, заныло жалобно и протяжно! Жалко как мне его было. Пытка! Ты же от него… не близко. Даже волной не достанет, даже брызгами. А я ладошку на животик положил, пальцами к морю, волосики закрыл, потом сдвинул дальше…
Откатилось море. И небо? И воздух?
Это наша Лягушачья бухта, затаившаяся среди многих других прекрасных бухт Кара-Дага, настоящего крымского вулкана, демонически черного, как будто бы грозного, но такого щедрого и теплого своими тайными бухточками и уголками для нас.
Лучше вряд ли было бы. И хорошо, что мы не повторили наш поход туда еще раз.
Так лучше помнить.
Измена
Песок, жара, зной, а внутри – холод, опустение, дождь, безысходность.
Красота – не женского рода.
Нежность – только среднего.
Любовь – не определяется.
Слава богу, что в номере пансионата не пахнет зубной пастой. Только пивом.
Рядом – пламень и лед, растекающийся в воду. Безразличие, апатия, уход от всего.
Его нет. А спину жарит. А ему лень.
Лень не от физических цепей, а от моральных условностей, душевного некомфорта.
Пальцем не пошевелить: кокон, панцирь, склеп…
Образы, образы…
Как мотыльки… мотыли… мотылищи!
Крыльями солнце заслоняют и уже легче спине, телу, мозгу.
Апатия.
Иллюзия.
Видения.
Чувствительность оголенной кожи обезноженного тела!
Открытая рана, обезумевшая плоть. Спираль уничтожения себя. Нарастает вой ускорения. Белый коридор, удаляющийся в перспективу. Вдалеке чернеет. Кажется — от тяжести разрываешься на куски. А на самом деле – как перышко, как агнец божий.
Уже можно только туда. Обратно дороги нет.
Мозг работает вполсилы, как бы нехотя. Еле отдает команды по поддержанию жизнедеятельности организма на минимуме возможного, на максимуме необходимого для…
Мозг втоптан чувствами в плоть, извращен в крайнюю неестественность своего назначения. Мотор, распределитель напряжения, примитив.
***
… Отрывочное видение прошлого.
Воспоминания ощущений, щемящей доверчивости обоих. Оголенность, беззащитность, отсутствие чувства стыда, естественность бесстыдства. Грань дозволенного определяется чувством наслаждения и желанием насладить другого. Руки, губы, кожа, живот, влажность языка и изгиб… затуманенного разума. Бег на месте с отдышкой. Болезнь люби. Истерика времени. Ненужная лихость от неумения, чистоты, неопытности. Минуты неловкости и страха, волнения за свои способности и свой авторитет… Он ли нужен?!
«Синдром невесты» преодолен прыжком с обрыва. Выплыть бы.
***
Коридор закончился. Время и пространство соединились. Отголоски «Машины времени» в ушах и видения ленинградских каналов в мозгу. И все равно тяжело. Появился кто-то третий. Треугольник – нестабильная фигура, вечно хочет превратиться в прямую.
Лучше, хуже. Любишь – не любишь?
Просто, скорее всего, новое, другое, непознанное. Одна встреча накладывается на следующую, следующая – на предыдущую. Значит, в конце концов, соревнование: кто кого раньше бросит? Больно тому, кто верит и надеется до конца, тому, кто именно любит…
Прямо рвет на части.
Это иногда больше, чем жизнь. Страдать дано сверху (Бог любит троицу). Только на три раза этой замены не хватает. Не рождается дите. Вымирает все внутри каждый раз. Сгорает.
А на пепелище уже не прорастает семя. Забудь. Считай, что дерево срубил. Под корень. И теперь жди, пока Дождь смоет пепел и появится росток.
И надежда…
